Я хватаю ее за запястье. Я напоминаю ей, что это преступление. Которое карается повешением. Порча. Одно мертвое тело уже есть, и будет не так трудно найти еще.
– Спокойно, Бекки, – она начинает раздражаться. – Сейчас все уже не так, как раньше, во времена королевы Елизаветы. Уже нельзя связать человеку пальцы рук и ног и искупать в городском пруду. Нельзя подвесить его кучей способов – за лодыжки или как-то еще. Если они начнут нападать на каждого несчастного бедняка, который когда-либо задел пуританина, половина Эссекса к лету будет раскачиваться на ветру. Поверь. Я уже проходила все это раньше, – она кивает сама себе один раз, второй. Растирает онемевшие пальцы ног. – Нет. Присяжным нужны доказательства. Доказательства или признание. Но в нашем случае у них не будет ни первого, ни второго. Правда, Бекки? – она смотрит на меня.
Я молчу.
– Правда, Бекки? – спрашивает она снова и хмурится.
Внезапно от досады у меня из глаз сплошным потоком начинают литься слезы, и я опускаю голову пониже, чтобы она не увидела, и отвечаю, что просто не понимаю, почему именно нас в народе называют ведьмами. Уткнувшись лицом в свои юбки, я словно окунаюсь в темноту и густые запахи сегодняшнего непростого пути по снегам, и чувствую себя уютно и защищенно, словно зверь в своей норе. Слезы жгут мои щеки. А затем я чувствую нерешительное прикосновение между лопаток. Мать неуверенно поглаживает меня.
– Эй, а ты бы предпочла, чтобы мы были какими? – В ее голосе мягкий упрек. – Предпочла бы, чтобы я была из тех матерей, что выдали бы тебя замуж за йомена Миллера, едва ты научилась бы сама подтирать задницу?
– Нет, – кротко соглашаюсь я, – но господин Идс…
Я произношу его имя и чувствую себя недостойной его, и меня снова душат слезы.
– Ну вот. Прекращай нытье, – вздыхает матушка, неловко обнимая меня. – Бедная девочка. Ты просто немного озабочена. Или что там бывает с девицами, которым не терпится раздвинуть ноги.
Я слабо улыбаюсь в ответ, злюсь на себя, а потом говорю:
– Я не хочу умирать, матушка.
И как только я произношу это вслух, я понимаю, что это и есть то, чего я боюсь, – умереть. И начинаю рыдать. Мать закатывает усталые глаза.
– А что делать, – раздраженно говорит она, – все рано или поздно умирают. Придет и твое время – но это будет далеко отсюда и через многие годы. Верь мне, детка, я знаю, о чем говорю.
И тогда я думаю о своей матери и о ее особенностях. Своей безрассудной тягой к выживанию она похожа на животное, дикое и непознаваемое. Ее гордость, которой у нее так много и которую она хочет передать мне, как иные матери передают своим дочерям тонкое белье или жемчужные серьги. Она хочет передать мне гордость, но я не собираюсь ее брать – уже насмотрелась, как отчаянно матери приходилось бороться, чтобы сохранить ее. Но мастерство выживания – это более многообещающее наследство. И если мы собираемся выжить, мы сможем это сделать только вместе.
Так что я задерживаю дыхание и выдаю:
– Я сказала господину Идсу, что видела Дьявола.
Я чувствую, как напряглись обнимающие меня руки. Некоторое время она молчит, и я слышу только протяжное хриплое дыхание Бесси Кларк. Один вдох, другой.
– Где?
– В воде. В комнате Джудит Мун, в умывальнике.
– Дьявол в воде… – бормочет мать, прижавшись подбородком к моей макушке. – Дьявол в воде означает зло глубоко в сердце.
Я снова начинаю всхлипывать, но матушка ободряюще сжимает мое плечо.
– Спокойствие, Кролик. Не в твоем сердце, дитя. Дьявол правит миром с согласия Господа, пусть так, но только сам по себе его образ не обладает особой силой. Никто не знает, что значит «король» в наши дни. Что уж говорить о Дьяволе. Странные времена. Многое из того, что, казалось, будет существовать всегда, ныне плавится в пламени человеческих сердец. Да, – вздыхает она, – и в пламени женских сердец в том числе. Твоя жизнь будет совсем не похожа на мою. Она не будет похожа ни на какую из известных нам. Я знаю это наверняка. Ты выживешь и увидишь, что я была права. Когти и зубы, Бекки. Это все, что нам нужно.
Еще довольно долго мы сидим в обнимку у кровати, прислушиваясь к треску огня. Я думаю, она ошибается, – но за это я ее и люблю.
14. Ордер, показания
На следующее утро Стерн поручает слуге седлать лучшую лошадь – прекрасную гнедую кобылу по кличке Кассандра – и отправляется верхом в Брэдфилд-холл.
Я никогда не видела Брэдфилд-холла, но слышала, что баронет держит белых павлинов, а в доме не меньше шести дымоходов.
Сыплется мелкий снежок с дождем, снег тает на лету, и к моменту прибытия Стерн уже промок до костей. Кассандра скачет по широкой дубовой аллее к обширным конюшням баронета. Лошадь расседлывают, а всадника лакей в ливрее ведет в кабинет сэра Харботтла Гримстона, 2-го баронета, лорда-наместника Эссекса. Стерну говорят ждать. Его сапоги влажно скрипят по полированному мрамору. Он садится, потом снова встает, затем снимает шляпу. Пусть он второй из богатейших людей в Мэннингтри, но в глазах такой высокой особы, как баронет, с его шестью дымоходами и бесчисленными павлинами, он остается простой деревенщиной.
В ожидании, когда его примут, он рассматривает пыльный гобелен, висящий на двери: по серебристой траве пробирается лиса, преследуемая егерями в старинных рейтузах и дублетах, а в синее бархатное небо взметнулась стая обеспокоенных уток с золотистыми крыльями. Мне нравится представлять, что как раз в тот момент, когда дверь распахивается и его приглашают внутрь, господин Стерн обнаруживает, что ему отчаянно хочется отлить, и всю аудиенцию он сидит в кресле, обитом дамасским шелком, перед внушительным столом из красного дерева, и нервно раскачивается туда-сюда. Но никто не расскажет об этом, ввиду отсутствия свидетелей. Стерн покидает кабинет с ордером на арест Элизабет Кларк, приказом обыскать всю собственность попрошайки и инструкциями добиться, по возможности, признания в том, что она наслала порчу (в присутствии не менее двух уважаемых свидетелей, как предписывает Второзаконие).
Я провожу этот день на коленях, соскребая засохшее куриное дерьмо с поверхностей в домике матушки Кларк, – готовлю его к ее возвращению.
Я одна. Здесь есть вещи, к которым не хочется прикасаться: например, сморщенный, воняющий кислятиной предмет, похожий на сливу, утыканную гвоздями, – у нее под подушкой, или жирные флакончики с мутной жидкостью.
К середине дня мокрый снег прекратился, и вместо низких серых туч появилось солнце в дымке. По дороге домой господин Стерн должен был проехать по верхнему краю деревенского пастбища, откуда открывается вид на мокрые тростниковые крыши Мэннингтри, за которыми так красиво сверкают отмели. Вдалеке видны бесчисленные огни верфей в Феликстоу и сгрудившиеся вокруг задымленной гавани мачты кораблей.
Тающий снег капает с водостоков и отливов по всей Саут-стрит. Кажется, весна энергично сметает зиму прочь, земля наливается соками.
Позвольте предположить. Стерн доволен собой, доволен результатом прошедшей аудиенции с баронетом. Он знает, что впереди напряженная неделя, предстоит много работы. Найти свидетелей, собрать и оформить показания.
Когда Кассандра скачет мимо «Красного льва», Стерн великодушно улыбается собравшемуся под навесом простому люду – народ курит трубки и пьет пиво, – слуге мясника, соскребающему красноватую жижу с крыльца хозяйской лавки, нежно-юной Пруденс Харт, спешащей вниз по холму с корзиной печений и ребеночком в животе. Их невинность умиляет его. Они не слышат, как бесы скребутся за штукатуркой, не видят проклятий, вспоровших эфир над их головами. Но господин Стерн из Мэннингтри слышит и видит.
Джон и Мэтью, Иоанн и Матфей. Полагаю, они мнят себя апостолами – в доспехах Бога, с высоко поднятыми огненными мечами.
По улицам курсирует небольшая компания мужчин, они чувствуют свое предназначение – предназначение, известное всему городу. Они – инквизиторы. Впереди – Хопкинс, высокий и библейски-черный, его шпоры клацают по мокрым булыжникам. За ним – дородный господин Стерн, в подбитом тонким мехом плаще для верховой езды и улыбкой на тысячу фунтов. В нескольких шагах позади них идет мой милый Джон Идс, шляпа низко надвинута на глаза, под мышкой потрепанная кожаная папка с бумагами. Они знают несколько домов, которые им стоит навестить. Определенных лиц они вызывают через мальчишку Райтов, который за блестящий пенни готов хоть пешком до горы Синай и обратно. А еще, прослышав о праведном начинании этих джентльменов, некоторые добровольцы сами приходят на допрос – скромные и благочестивые или наглые и злопамятные – Хопкинсу это без разницы. Все сходятся в одном – довольно давно происходит что-то неладное. Все судачат, что несчастья, преследующие город, слишком суровы. Дети рождаются чахлыми, пироги не поднимаются, кошки орут в переулках ночь напролет, и масло не взбивается. Мир замерз и гниет изнутри.
Они начинают называть Хопкинса «Разоблачитель ведьм». Оборванная детвора на спор бегает за ним или степенно шлепает по грязи, подражая его решительной манере, распевая про старую Матушку-Гусыню верхом на ее прекрасном гусе. Некоторые говорят, что у него всегда с собой книга, в которой записаны имена всех слуг Сатаны, со всего мира, и что такая книга должна быть очень большой или же почерк мелкий и убористый. Это, конечно, неправда. Все наши имена он держит в голове, ему не требуются банальные заметки.
Говорят, господин Идс – настоящий профессионал: он все методично записывает. В Торне, или за скудным кухонным столом, или даже на верстаке у плотника он раскладывает папку, зажигает огарок свечи, чинит перо и удобно располагает чернильницу и горшочек с порошком. Интересно, приглушает ли этот ритуал его тревогу?
Интересно, он что-нибудь чувствует? Твердой рукой он датирует и озаглавливает лист – отдельный для каждого визита: 1 марта. 1644, 2 марта. 1644, 3 марта. 1644. Свидетельство _________. В то время как методы Хопкинса явно непоследовательны и последовательно мистифицируемы. Конечно, порой ему вовсе не требуется использовать никакой