– Я пришел один, – выдыхает он. – Не бойтесь, мисс Уэст.
«Да, – думаю я, – но зачем вы пришли?» Мы не виделись около двух недель. На самом деле я держалась подальше, потому что где Идс, там и Хопкинс. Я открываю дверь немного шире и выглядываю наружу.
Влажный воздух на редкость прозрачен – луна выглядывает у тучи из-за плеча. В одном направлении – устье реки и далекие крыши спящего города, из-за дождика создается впечатление, будто они покрыты бархатом. В другом – открытая местность, широкие, влажные, еще не засеянные поля, где нетопыри устраивают свои ночные игры. Все верно, он пришел один. Я снова перевожу взгляд на него. Надо сказать, я достаточно осмотрительна; я и прежде задавалась вопросом: мое влечение к господину Идсу – моя неумолимая вера в его неотразимую красоту – это все настоящее или всего лишь результат крайне скудного опыта, и мое праздное воображение тянется за самым доступным яблоком и натирает его до блеска. Но вот он стоит здесь – рука на ремне, грудь вздымается, пока он пытается перевести дыхание, голубые глаза устремлены на меня, – и я чувствую, что мое священное почитание Идса полностью оправданно. И еще я чувствую слабое покручивающее ощущение между ног. Я еще ничего не сказала. Что делать? Что я делаю? Поспешно я хватаю чепец и шаль с лавки и устраиваюсь под ними как можно лучше.
– Бельдэм в «Красном льве», – сообщаю я и прислоняю кочергу к дверному косяку.
– Я пришел увидеть вас, – отвечает Идс, совершенно не уловив, что я имела в виду, Господи, благослови его. Но, когда я выхожу под моросящий дождь, я вижу, что он бледен и встревожен. И я понимаю – что-то случилось. Что-то необычное. Он выглядит как человек, который изменил сам себе.
– Вы приехали из Торна? – спрашиваю я. – Хопкинс?
Он многозначительно кивает.
Ну что ж. У нас мало времени. Я прошу его подождать и, захлопнув дверь, нахожу пальто и свечу, затем снова выхожу, прикрывая тусклый огонек дрожащей рукой.
– Он знает, что вы здесь? – спрашиваю я, засовывая ноги в паттены. Кидаю еще один взгляд на поблескивающий в отдалении Стоур, на мешанину крыш и дымоходов, нагроможденных у самого устья.
– Нет, – говорит он. – Но скоро меня хватятся. Он отправил меня за пастором…
– Идемте.
Я беру его за руку и веду через задний двор, а затем вверх по узкой тропинке, стук моих башмаков приглушается, когда мы выходим с утоптанного двора на мягкую лесную почву. Я почти не соображаю, что делаю. Я действую инстинктивно, будто кошка, которая прячется под кроватью, если ее позовет кто-то чужой. В доме я чувствую себя плохо, скованно, мне нужно уйти куда-нибудь, где я смогу думать. Мне нужно уйти куда-нибудь, где может что-то случиться, если я пойму, что хочу этого. Здесь деревья. Они смыкаются над нашими головами, приветствуя нас музыкальной серебристой капелью, когда мы задеваем нижние ветви. В конце концов мы выходим на поляну, и я останавливаюсь, а господин Идс останавливается в примерно в ярде от меня. Он наконец оправился от своего забега, в крошечном свете свечи его еле видно.
И что же дальше? Господин Идс первым нарушает молчание, он говорит быстро и мрачно:
– Господин Стерн добился ордера на арест матушки Кларк. И он собирает улики против вашей матери и Маргарет Мун и…
– Джудит?
– Джудит Мун в Торне. Судя по всему, ее околдовали.
Я непонимающе смотрю на него, чувствуя, как холодные капли дождя стекают мне за шиворот. Он принимается рассказывать. Оказывается, этим вечером Хопкинс, Стерн и он сам собрались у камина в «Торне», чтобы разобрать показания, накопившиеся за день, как вдруг раздался робкий стук в дверь. Это была Джудит Мун, или, как ее называет Стерн, «эта рыженькая с паршивым ртом». В дверях она заявила ошеломленному Хопкинсу: «Я пришла рассказать тебе о грехах моей матери, Маргарет Мун, коих много, и все они весьма тяжкие».
Джудит отвели в гостиную, где Идс как раз массировал свою покрытую чернильными пятнами руку. Хопкинс предложил ей присесть у очага, и Идс заметил, что она с большой тревогой теребит свой рукав (потому что она не думает наперед и обнаружила, что теперь придется импровизировать, думаю я с горечью). Мужчины расположились напротив, в другом конце комнаты. Хопкинс предложил Идсу взять новый лист, и Джудит принялась рассказывать.
Она сообщила им, что несколько месяцев назад мать велела ей принести дров со двора, но у нее как раз шла женская кровь и она мучилась от страшной боли (господин Идс краснеет, пересказывая ее показания) и сказала, что не пойдет.
– И тогда мать пригрозила, – утверждала Джудит, – что лучше бы мне принести дрова, а не то… а не то меня постигнет что-то ужасное.
Хопкинс спросил, говорила ли Маргарет Мун что-то более определенное о природе этого ужасного зла? Джудит ответила, что нет. Но следующей ночью, когда она лежала в своей кровати, она почувствовала, как что-то копошится у нее в ногах. Нащупав свечу, она обыскала всю кровать – но там ничего не было. Хопкинс заморгал. Господин Идс явно увидел, что тот разочарован (он, наверное, предвкушал, как будут полыхать багрянцем адские узоры, а получил всего лишь отсыревшую петарду). Но Джудит утверждала, что это еще не все. Маргарет Мун сквернословит и вообще нередко безо всякого стыда говорит такое, что Джудит из скромности не решилась бы повторить. Маргарет просит Дьявола забрать того-то или преследовать его или ее. И у нее есть бес! Услышав эти слова, Хопкинс вскочил. Идс дважды подчеркивает это слово: БЕС. Может ли Джудит описать этого беса?
Он маленький и серый и «очень похож на мышь», сказала она. Но это не мышь? Девочка пожала плечами.
– У этого беса есть кличка? – задал он следующий вопрос.
– Джек, – ответила она.
А что насчет шабаша? Хопкинс продолжал задавать всевозможные вопросы, надеясь обнаружить связь между вдовой Мун, матушкой Кларк и Бельдэм Уэст – предположительными сообщницами в преступном сговоре с Дьяволом. Знает ли Джудит, эти три женщины когда-нибудь встречались в неподходящее время суток, возможно, на лугу или в лесу? Джудит беспомощно отвечала, что не может наверняка припомнить, чтобы слышала о чем-то таком.
В этом месте своего рассказа господин Идс в явном смущении понижает голос и не поднимает взгляда от своих ботинок. Я буквально на шаг придвигаюсь к нему, чтобы услышать, что затем Хопкинс расспрашивал Джудит, есть ли у ее матери, возможно в укромных частях ее тела, какие-нибудь ведьминские метки или сосцы. Джудит скорчила гримасу и ответила – щеки Идса полыхают, когда он пересказывает мне это:
– Я не видела ее укромных частей, сэр, с тех пор, как через них появилась на свет. Но если бы вы захотели взглянуть сами…
И тут она принялась хохотать, и все они заметили в ее глазах странный лукавый блеск. Закинув голову назад и выдвинув бедра вперед, она начала задирать юбки, обнажая голые икры, и при этом все время хохотала. Господин Идс отвел глаза от этого странного, похабного зрелища. Хопкинс, однако, решился урезонить ее и протянул руку, чтобы схватить дрожащую девушку за плечо, но в тот самый момент она с ужасным воплем отбросила стул, упала поперек каминного коврика на спину и порвала шнуровку от корсета и чепец.
Мистер Хопкинс закричал, что она одержима, и удерживал ее за плечи, в то время как Стерн пытался взять под контроль ноги, молотящие по полу.
– Как только мы подбираемся к истине, Дьявол закрывает ей рот! – воскликнул Хопкинс.
Идса немедленно отправили за пастором.
Идс вскочил на ноги и спросил, должен ли он также привести доктора Крока, но Хопкинс настоял, что здесь нет необходимости лечить тело, но, однако, попросил его поспешить и привести еще какую-нибудь благочестивую женщину, например, почтенную госпожу Бриггс или Мэри Парсли, чтобы поискать на теле девочки ведьмины метки. Пока он инструктировал Идса, Джудит выла и извивалась на полу между ними с искаженным лицом.
– Господи! Избавь меня! – визжала она. – Избави меня от зла! У меня полный рот его… весь рот его… – И она начала задыхаться и непристойно булькать.
Дьявол был там, рядом с ними, и Хопкинс не мог бы выглядеть более довольным тем, что наконец-то выманил Его самого с воздушных баррикад.
Господин Идс описывает, что, когда он смотрел на Хопкинса, опускающегося на трясущуюся девицу, на бисеринки пота, выступающие у него на лбу, его внезапно охватил безотчетный ужас. Хопкинс был прав. В комнате было что-то, невыразимое и незыблемое, полное злобы, тьма, притулившаяся где-то наверху, с длинным раздвоенным языком. В какой-то момент Хопкинс встал и пристально оглядел кабинет, будто гончая, почуявшая кролика.
– Я знаю, вы здесь, – сказал он, будто обращаясь к воздуху. – Я знаю, вы здесь, – повторил он уже громче, чтобы заглушить жалобный скулеж Джудит, – и я сброшу вас обратно в бездну. Ибо выше звезд Божьих вознесет Он престол свой и станет подобен Всевышнему.
Затем он упал на колени возле Джудит, схватил ее за плечи и начал трясти, словно вышибая из нее дух о каменный пол.
– Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней! Изыди, лжепророк! Изыди! – орал он, а Джудит корчилась в судорогах, как будто через ее тело проходил электрический заряд. И тогда господин Идс убежал, и в ушах его звенели адские стенания Джудит, а в глазах стояли фиолетовые отблески огня. Он бежал – не на юг, не в приход, куда отправил его Хопкинс, а в Мэннингтри. Он миновал ныне опустевший дом Бриггсов, их сад, заросший сорняками, и коттедж Парсли у воды, и тропинку, огибающую Уормвудский холм. Он бежал сюда. Он бежал ко мне.
Он рассказывает все это, а сам вздрагивает от каждого лесного шороха; у него затравленный вид, он ищет мой взгляд сквозь дрожащее пламя свечи. Закончив рассказ, он делает глубокий вдох, протяжный выдох и принимает решительный вид, как будто готовится выдержать удар. Но я смеюсь. И не могу остановиться. Я смеюсь громко, от души и со всей силы топаю, вгоняя башмак в грязную землю. Конечно. Вот что я должна была сделать. Вот как мне надо было защититься. Умная Джудит почуяла, откуда ветер дует. Интересно – я могу сделать то же самое или уже слишком поздно? Явиться к Хопкинсу и сдаться на его милость, этакой дурочкой, попавшей в когти Дьявола? Господин Идс в замешательстве смотрит на меня.