Когда проповедь заканчивается, солнце уже село и затянутое тучами небо наполовину очистилось, – облака рассыпаны по небу, будто изюм. Хопкинс следует за Идсом по узким улочкам Хариджа и, заметив облупленную вывеску паба, понимает, что это удобный момент: ускорив шаг, он хватает своего бывшего соратника за плечо. Идс разворачивается и пораженно натыкается на взгляд улыбающегося Хопкинса.
– Вот это да! – восклицает Хопкинс с наигранным и несколько пугающим весельем. – Господин Джон Идс. Не ожидал увидеть вас здесь.
– Хопкинс, – сдавленно отвечает Идс.
Его взгляд скользит влево и вправо вдоль улицы.
Хопкинс крепче сжимает плечо Идса.
– Столько времени прошло. Как вы поживаете, мой дорогой друг?
– Вас пригласили власти? Я ничего не слышал о… – Идс замолкает.
– Нет-нет, – отвечает Хопкинс. – Неожиданно отклонился от пути.
– Понятно.
Хопкинс показывает на невзрачный паб (на вывеске написано «Морской скат») и настаивает, что им двоим надо непременно поднять бокал за Кромвеля, как в старые времена. Господин Идс поначалу протестует, но Хопкинс настойчив, и вот уже упирающийся Идс оказывается по другую сторону узкого входа.
Убогое пространство, земляной пол посыпан опилками. В пабе пустынно, здесь только двое мужчин у стойки бара – их лица скрыты под капюшонами, они ведут напряженный разговор на французском, и трактирщик – косоглазый коротышка с пучками седых волос, торчащих из ноздрей. Хопкинс подталкивает Идса к липкому столу в углу паба, подальше от входа. Идс, по-видимому, все еще ошеломлен внезапным появлением своего соратника. Он двигается медленно и осторожно, будто пробирается по палубе кренящегося корабля или будто целый мир неожиданно дал крен. Они садятся. Совершенно непрошено к ним подходит трактирщик и протирает влажной тряпкой стол. Он исподтишка поглядывает на Хопкинса, которого узнал по описаниям. Его интерес раздражает.
– Принесите пива, – приказывает Хопкинс. – Затем оставьте нас.
Между ними ставят две кружки эля. Идс пьет. Вытирает усы тыльной стороной ладони, щека нервно подергивается. Хопкинс знает, что Джон Идс будет легкой добычей, как и все покладистые люди. Этот человек не выносит молчания. Вот и сейчас, столкнувшись с тишиной, он спешит заполнить ее.
– Вы попали в лондонские новости, – говорит он в конце концов. – Вы и Стерн. Вне всякого сомнения, вы счастливчики, раз сам Господь Бог избрал вас. «Генеральный разоблачитель ведьм…», – он издает нервный смешок.
Хопкинс улыбается.
– Несколько более… пафосное прозвище, чем мне хотелось бы, но, если я могу лучше служить Богу, будучи названным именно так…
– Такая цель, – бормочет про себя Идс, поглаживая большим пальцем кружку. – Должно быть, вы родились под счастливой звездой.
Хопкинс подмечает, что Идс уже более расслаблен. Снова становится непринужденным. Это не может быть опьянение, потому что выпито всего несколько глотков. Возможно, он был одинок здесь, у моря, разорвав все связи. Идс наконец смотрит прямо на Хопкинса – его голубые глаза потускнели, в них нет интереса к жизни.
– Там, в Мэннингтри, Мэтью, мне все это казалось плохим делом. Вся эта чертовщина, я словно задыхался… – он прикладывает руку к горлу, – как от дымящих водорослей. Я был…
– Вы были напуганы, – подсказывает Хопкинс.
– Напуган. Да. Но… – Джон Идс подбирает слова, Хопкинс наблюдает за ним.
Джон Идс – этого большого обаятельного увальня он должен за ручку подвести к нужным выводам, он сам должен правильно назвать свои ошибки.
– Женщины из Мэннингтри, – осторожно говорит Идс, – арестованы и ждут суда?
Хопкинс кивает. Рассказывает, что Энн Уэст и Элизабет Кларк сознались в ужаснейших злодеяниях и не раскаиваются. Что вдовы Лич и Мун якшались со всяческими дьявольскими сущностями, делали человекоподобные фигурки и утыкивали их булавками. Рассказывая, он наблюдает за Идсом и замечает, как тот все сильнее сжимает свою кружку с пивом.
– Скорее всего, мы никогда не узнаем в полной мере о тех злодеяниях, которые они совершали по велению Дьявола, – вздыхает Хопкинс.
– А что… Что с Ребеккой? – спрашивает Идс, чего Хопкинс и добивался.
– Она все отрицает.
С явным облегчением Идс выдыхает и кивает. Хопкинс позволяет ему насладиться моментом, сделать большой глоток пива и только тогда достает из-под пальто шляпу. Шляпу Джона Идса с квадратной латунной пряжкой. Он молча кладет ее на стол, и Джон Идс словно застывает.
– Я… – он не может связать двух слов, – это…
– Не стоит выдумывать лживые объяснения и лжесвидетельствовать, – улыбается Хопкинс. – До вашего греха мне нет никакого дела. Однако до греха Ребекки Уэст… – он кладет руку на стол и разворачивает ладонью вверх, как будто показывает Идсу, как душа девушки танцует на его черной перчатке. – Господь повелел мне искоренять скверну колдовства… и возвращать ему заблудших. Ребекка Уэст должна признаться. Она может быть спасена, только если признается. Вы знаете это.
– Что требуется от меня? – спрашивает Идс, его губы трясутся.
Хопкинс сообщает ему, что он должен дать показания на летних слушаниях. Глаза Идса лихорадочно мечутся по мрачной комнате, как у загнанного в угол зверя.
– Какие показания? – спрашивает он, думая прежде всего о том, чтобы сохранить свою репутацию. – Я учил ее читать и писать, учил катехизису, ничего связанного с дьяволом или колдовством, никогда…
Он пытается принять невозмутимый вид, но ему никак не удается совместить отчаянный взгляд и бесстрастную гримасу.
Хопкинсу никогда не разрешали ездить на охоту – из-за его слабого здоровья мать запрещала ему рыскать по лесам вместе со старшими братьями. Но сейчас он чувствует краешек того, что, должно быть, чувствовали они – мельканье рыжего меха, звонкая перекличка гончих, запах крови.
– Приспешники Дьявола прекрасно умеют скрывать свои злые намерения, – шипит Хопкинс, подавшись вперед. – Если вы освежите в памяти время, проведенное с мисс Уэст, уверен, вы припомните моменты, когда ее истинная природа – хитрая, коварная – становилась для вас очевидной. Обнажалась, – добавляет он, – так сказать.
По мере того как Хопкинс говорит, Идс сощуривает глаза. Он тихонько фыркает и выпрямляется во весь свой рост.
– Вы, – говорит он, качая головой, – Генеральный разоблачитель. Вы говорите, что ненавидите дьявола, но я считаю, вы сами подобны ему. Приходите в ночи в своей черной шляпе, с грязными измышлениями. Все эти души в вашей власти… вы превращаете их в свои игрушки.
Губы Хопкинса кривятся. Он слишком быстро зашел слишком далеко, поставив под вопрос честь этого человека. Теперь, чтобы рыбка не ушла, нужно немного ослабить напряжение, прежде чем снова сделать подсечку.
– Блажен, кто не осуждает себя в том, что избирает, – цитирует он, прихлебывая пиво.
Идс усмехается.
– Вы кажетесь исключительно блаженным человеком.
– Ребекка Уэст – подручная дьявола, – невозмутимо продолжает Хопкинс. – Коварная распутница. Подобно Саломее, она создана своим хозяином, чтобы склонять мужчин ко греху. Я знаю это наверняка, Джон, ибо она и на мне испробовала свои чары, она ворковала и соблазняла меня, даже когда я умолял ее оставить Сатану-обманщика и вернуться во имя своего спасения к Богу.
– Прекратите, – говорит Идс, его щеки раскраснелись, – вы клевещете на нее.
– Нет, не клевещу. – Рука Хопкинса сжимает край стола. – Дьявол одурманил ее разум и овладел телом. Вы знаете это. Вы знаете, что она ужасная блудница. Поклянитесь в этом, облегчите вашу душу.
Идс колеблется. Дергает себя за волосы. У него слегка испуганный взгляд, верхняя губа чуть приподнялась, обнажив крупные белые зубы. По крайней мере, насчет блуда Хопкинс попал в точку. Идс больше не чувствует себя особенным. Его грех – и страсть, породившая этот грех, – не был уникальным или исключительным и по такому случаю простительным, это был грех самый настоящий и низкопробный, как плохая баранина. Развратница. Распутница. Блудница. Должен быть способ избавиться от этого. Способ очиститься. Облегчить душу.
– Все это, – вздыхает Хопкинс и снова захватывает запястье Идса, – все ваши страдания закончатся. Помогите мне. Помогите мне отсечь эту гниль, Джон. Тогда придет покой. Понимаете? Все должно начаться с нас. Все должно начаться с мужчин. Нам была дана власть над ними, чтобы направлять – чтобы питать. И чтобы карать.
Он видит. Стыд – сам по себе своего рода околдовывание. Разум Идса под нахмуренным и покрасневшим лбом в смятении и раздоре с самим собой. Покой.
Все, чего он сейчас хочет – это покоя: избавиться от вины и уползти прочь, чтобы остаться в одиночестве и тишине. Может быть, думает он, нужно просто поверить сказанному. Это не его вина, а ее, полностью ее, она ворковала и соблазняла его, хотя он умолял – ровно как говорит Хопкинс, – плоть, пропитанная грехом и дождем, глаза и кожа – какое-то изысканное заклинание, будто черный леденец на ее языке…
– И она садится у дверей дома своего, – шепчет Хопкинс, склонив голову над своей кружкой, – и скудоумному сказала она, что воды украденные сладки и утаенный хлеб приятен. И он не знает, что мертвецы там и что в глубине преисподней зазванные ею.
Идс сжимает руки в кулаки и опирается ими на стол так, что костяшки пальцев синеют.
– Я сделаю это, – торопливо говорит он севшим голосом. – Я дам показания.
Это легко. Хопкинс откидывается назад и бросает долгий, тяжелый взгляд на сломленного мужчину, сидящего напротив, изо всех сил притворяющегося, что не сломлен. Кажется, что Идс вот-вот заплачет. И вот оно снова, это черное бурлящее ощущение могущества. Только на этот раз оно правильное. Мощное, но в то же время послушное, похожее на тяжелое сияющее зеркало, отражающее его нутро. «Сижу я здесь, – думает он, – всего лишь сын священника из Уинхэма, Саффолк – и, однако, почти как Бог». Он осознает эту мысль как свое первое совершенное с радостью богохульство.