а). В этот момент я замолкаю и жду, что гневный Божий взор падет на меня с небес и пронзит меня, словно огненный меч, потому что я солгала. Но ничего не происходит.
Судьи слушают с мрачным видом. Баронет выглядит мрачнее всех – скорее всего, он успел пожалеть о своем участии в этом достойном сожаления деле.
У него выражение лица человека, который долго скакал сквозь бурю, а в конце пути, спрыгнув с коня, угодил прямо в коровью лепешку.
– Мисс Уэст, – обращается он ко мне, – вы были в заключении больше года, почему вы пришли с признанием только сейчас?
Я говорю, что я горячо желала рассказать все, что я знаю, сразу, как только нас привезли в тюрьму, но боялась обещания, что я дала, ведь матушка Кларк многократно повторяла, что любого, кто предаст наш адский союз, дьявол разорвет клещами на кусочки (эта фраза приходит мне в голову прямо в то время, как я говорю, сразу целиком возникнув в моем сознании).
Я говорю, что каждый раз, когда я собиралась признаться, мое тело словно оказывалось в плену и выгибалось, будто растянутое на дыбе, и я испытывала ужаснейшие мучения.
Я говорю, что всякий раз, когда я смотрела на свое тело, мне казалось, что оно объято язычками пламени. Но сейчас эти пытки прекратились, наверное потому, объясняю я, что ведьм подчинили закону Божьему и человеческому, и сейчас я чувствую себя самым счастливым человеком в мире, потому что я сижу здесь, перед ними, и могу избавить свою совесть от ужасного груза.
– Мисс Уэст, – спрашивает граф, – знаете ли вы заповеди, моя дорогая?
– Ваша честь, – отвечаю я, – я знаю заповеди. И буквы. Я умею читать и немного писать.
Высокопоставленные особы обмениваются взглядами. Они удивлены.
– И вот как она воспользовалась своим образованием, – выдыхает сэр Томас Боус, качая головой.
– Действительно, – вздыхает баронет. – Боюсь, это печальный знак последствий, идущих за женской грамотностью.
У них есть и другие вопросы. Говорит ли дьявол на чистом английском языке или у него есть акцент? Может ли дьявол принимать любой облик по своему усмотрению – зверя или человека – и, таким образом, предстать перед кем-нибудь в обличье праведника? Совокуплялась ли я – здесь тщательно наведенные благородные манеры не помогают замаскировать жадное любопытство – с дьяволом? И какую форму принимал дьявол во время совокупления – зверя или человека? (Густая краска вновь заливает мои щеки.) Когда они заканчивают, они благодарят меня.
Граф Уорвик говорит, что будет молить Бога простить мне мои столь тяжкие грехи, и мне становится любопытно, имеют ли молитвы графа больший вес, чем молитвы других людей, – вдруг они быстрее достигают ушей Господа? Я никогда не встречала таких великолепных кружев, как у него на воротнике, расшитых крупными, с мою ладонь, розами. На вышивку одного только такого распустившегося цветка, должно быть, ушла неделя. А я удостоилась места в его молитвах.
Черное пятнышко, прицепившееся к блестящим юбкам его благородных дочерей.
– Вы хорошо справились, Ребекка, – говорит мне Хопкинс, когда мы стоим у дверей в мою клетку. Я вижу, что он приятно удивлен моему выступлению. Его пальцы подрагивают на пряжке ремня, ему не терпится поскорее перенести на бумагу мои воспоминания. Многое из того, что происходило до этого, было похоже, скорее, на поиски вслепую, погоню за неясными звуками в тумане, а теперь есть я, настоящая, и я говорю ему, что он прав, что я одержима дьяволом и я хочу быть спасенной.
У меня весьма небогатое знание мужчин, но даже мне довольно очевидно, что Хопкинс вот-вот влюбится в меня. Я вдруг осознаю, что он думает, что он уже влюбился. Он кланяется, неловко и неуклюже, будто пьяный, притворяющийся, что он не пьян. Он говорит, что мы не увидимся до самых слушаний, но он надеется, что со мной все будет в порядке.
– Не бойтесь, Ребекка, – говорит он и осторожно берет мои руки в свои, – вы будете обеспечены. Когда все это закончится, я найду для вас место. Место, где вы сможете излечить свою душу в спокойствии и в истовом благочестивом чистосердечном раскаянии.
Он целует тыльную сторону моей ладони. Я не горжусь этим нечаянным соблазнением. Истовое благочестивое чистосердечное раскаяние, нет сомнений.
Проходит время. Большую его часть я провожу в своей камере, наблюдая за белым светом через окошко, и это мое двадцать первое лето.
Иногда мне позволяют погулять под охраной по территории замка, и из-за крепостных стен до меня долетают звуки города: грохот телег, крики торговцев устрицами… Наблюдаю, как вороны греются в выбеленных солнцем гнездах в расщелинах камней. Одетые в черное, как для Нового Иерусалима, они выглядят уверенными в себе, чувствуя себя в безопасности. Я здесь, потому что в мое послушание можно поверить, мое тело крепко и снова сможет работать. Я часто думаю о матери и об остальных, надеюсь, что они здоровы – кроме Элизабет Кларк, которая настолько стара, что, надеюсь, Господь будет милостив и заберет ее более мягким способом, чем придумают Хопкинс и судьи. Ночью я лежу с сухими глазами на узкой кровати, поворачивая голову туда-сюда, чтобы поймать в поле зрения звездочки в хвосте Гидры, одну за другой, и думаю – ты живая, ты выжила. Разве тебе не этого хотелось?
27. Суд
Сегодня, 23 июня 1645 года, в Челмсфорде судят пятнадцать ведьм, и это только начало, потому что более сотни томятся в тюрьмах Эссекса и Саффолка в ожидании суда. Небо безумно синее, безоблачное, и площадь перед зданием суда заполнена сгорающей от нетерпения толпой. Счастливчики, пришедшие пораньше, чтобы занять лучшие места – у окон, принесли с собой съестное и котелки с пивом, так как собираются провести на этом месте весь день. Они готовы обоссать собственные ботинки, лишь бы не потерять эти вожделенные места. Толпа передает из уст в уста россказни о бесчисленных злодеяниях ведьм и о чудесных подвигах Разоблачителей ведьм в деле обнаружения последних. Находятся и те, кто выказывает некоторую долю сомнения – образованные жители пригородов западного Эссекса, где вдали от моря склоны холмов сухие и золотистые, от души смеются, услышав, что их дремучим соседям с болот и просоленного побережья больше нечем заняться, кроме как устраивать падеж коров или скакать друг на друге на сатанинскую черную мессу, воспользовавшись зачарованной уздечкой.
Они не удивились бы, узнав, что вся эта чепуха всего лишь следствие того, что простые деревенские жители пекут пироги с дурман-травой. А вот и они, деревенские, причесанные и нарядившиеся, как в церковь, опасаются карманников.
Некоторые – и среди них госпожа Парсли и пастор Лонг – приехали из Мэннингтри засвидетельствовать показания.
Некоторые – например, господа Роубуд и Эдвардс – приехали дать их.
Женщины ждут в зарешеченном подвале здания, сидя плечом к плечу на скамье, их запястья и лодыжки скованы цепями. Здесь, внизу, прохладно и пахнет сырой землей. Они напуганы и молчаливы; но многие из тех, кого долгое время держали в небольших деревенских тюрьмах, испытывают облегчение от того, что наконец-то что-то сдвинулось с места. Некоторые еще даже не потеряли надежду – обычно судьи на слушаниях – люди ученые, а ученый человек не станет придавать значение деревенским суевериям, или кривотолкам, или местным конфликтам, лишь бы засунуть кого-нибудь в петлю. Вот об этом они тихонько переговариваются. Вдова Мун плачет, огромные беззвучные слезы застыли безмятежно на ее лице, подобно жемчужинам.
– Ну хватит. Возьми себя в руки, Мэг, – говорит Хелен Кларк, прикованная рядом. Это побуждает Лиз Годвин заметить, что вдова Мун легко может брать в руки все подряд, ведь у нее такой большой выбор; услышав это, Бельдэм Уэст и вдова Лич давятся смехом.
Хопкинс ходит взад-вперед по дощатому полу суда прямо над ними. Он видел, как утром привезли женщин, привезли в телегах. Отличное утро. Женщины настолько грязные и истощенные, что их уже невозможно отличить друг от друга. Просто набор вонючих тел в лохмотьях. Они уже больше не женщины, они будто оболочка семени, которую земля исторгла на поверхность, как ненужный мусор, чтобы ветер унес ее прочь. Он помнит отдельные имена – те, что отозвались в нем своей простой и понятной лирикой – Фогг, Гринлиф, женщина из Стоумаркета, которая дерзко называла себя не иначе как Дороти-ворожея, и помнит некоторые лица, но не может увязать в своей голове одни с другими. Как жарко. Он поправляет воротник, сдвигает назад шляпу. Сегодня время подвести итоги. Он надеется, что будет выглядеть достойно. Что он на самом деле сделал? Перед кем придется держать ответ? Не перед законом, это точно.
Он приезжал только туда, куда его звали. Он брал только те деньги, что ему предлагали. У него не было ничего, кроме его познаний.
Он истинный слуга Божий. Истинный слуга Божий. Истинный слуга Божий.
Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, яко…
Видите она не может ведьма не может произнести ведьма слово Божье застревает в ее глотке слова из святой книги почему у нее такие омерзительные глаза как будто что-то запеченное на солнце в собственной коже представьте что вы лижете гниль – где они вызревают и тайно хранятся – гниль во рту…
Остави нам долги наша, яко…
Должен быть какой-то смысл в конце концов это не так трудно устами младенца моя дочь ей всего четыре по пальцам пересчитать золотые кольца щелкнет пальцами и вот вместо эскадры кровавая пена…
Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое…
И зачем ты распеваешь Псалмы дорогуша если знаешь что ты проклята – и вот так просто просто прекрасное лицо раздвоенное копыто на краю доильного ведра на это нельзя не обратить внимания и сами вы никогда не смогли бы – вы бы положили это в рот – правда в том что ему нравятся и девочки и женщины. Правда. Они пропитаны историей, а еще фиалки – сладкая песнь жизни…