— Да, об этом напоминать незачем, — сказал Хаббард, — ты знаешь меня двадцать лет, Мак. Неужели ты думаешь, я просил бы разрешения лететь, если бы не был твердо уверен, что справлюсь?
Маккафри поднял карандаш, снова опустил. Острый его кончик застыл, уткнувшись в одну точку, а в ушах все еще звучало озабоченное постукивание.
— А откуда у тебя такая уверенность?
— Если самообладание мне не изменит, я скажу тебе, когда вернусь. А если изменит, ты скажешь, что я украл корабль. Тебе это нетрудно уладить.
— Все нетрудно… только ведь меня совесть заест.
— А когда ты сейчас смотришь на меня, твоя совесть молчит?
Карандаш снова застучал по столу. Тук–тук–тук… тук–тук…
— Говорят, у тебя есть акции «Межзвездных сообщений», Мак, ты вложил в это дело капитал.
Тук–тук–тук… тук–тук…
— Я оставил на «Межзвездных» кусок души. Значит, ты вложил капитал и в меня.
Тук–тук–тук… тук–тук…
— Я знаю, что доход или убыток может зависеть от каких–нибудь ста или двухсот фунтов. Я не виню тебя, Мак. И я знаю, пилоты — товар дешевый. Чтобы научиться нажимать на кнопки, много времени не требуется. Но все равно, подумай, сколько денег сэкономят «Межзвездные», если пилот сумеет прослужить не двадцать лет, а сорок.
— Ты в первую же минуту сможешь сказать, не ошибся ли, — задумчиво сказал Маккафри. — Как только вынырнешь на поверхность.
— Верно. В первые же пять минут мне все станет ясно. А через полчаса узнаешь и ты.
Маккафри вдруг решился.
— На «Обещании» нет пилота… — сказал он. — Будь здесь завтра утром в шесть ноль — ноль. Секунда в секунду.
Хаббард встал. Дотронулся до щеки и почувствовал, что она мокрая.
— Спасибо, Мак. Я никогда этого не забуду.
— Уж пожалуйста, старый ты журавль! И постарайся вернуться в целости и сохранности, не то не знать мне покоя до конца моих дней.
— До встречи, Мак.
Хаббард поспешно вышел. До шести ноль–ноль еще столько дел. Соорудить специальный ящичек, побеседовать напоследок с Мистером Китсом…
Господи, как давно он не поднимался на рассвете. Он уже забыл этот цвет спелого арбуза, в который окрашивается восточный край неба на заре, забыл, как неторопливо, спокойно и величественно свет заливает землю. Забыл все самое прекрасное, все кануло в прошлое. Это ему только казалось, что он помнит. Чтобы понять, как много утрачено, надо пережить все заново.
В пять сорок пять он сошел с аэробуса у ворот космодрома. Сторож был новый, он не знал Хаббарда. По просьбе Хаббарда он вызвал Мака. Тот сразу же распорядился, чтоб его пропустили. Хаббард пустился в долгий путь по космодрому, стараясь не смотреть на высокие шпили кораблей ближнего следования, которые, точно волшебные замки, возвышались на фоне лимонно–желтого неба. За годы, проведенные на Земле, он отвык от космического комбинезона и неуклюже шагал в тяжелых башмаках. Руки он засунул в глубокие, вместительные карманы куртки.
Мак стоял возле «Обещания» на краю стартовой площадки.
— В шесть ноль девять встретишься с «Канаверал», — сказал он. И больше не произнес ни слова. Что тут было говорить?
Перекладины трапа были просто ледяные, руки сразу онемели. Казалось, трапу не будет конца. Нет, вот и конец. Задохнувшись, Хаббард шагнул в люк. Помахал Маку. Потом закрыл люк и шагнул в тесную кабину управления. Закрыл за собой дверь кабины. Сел в кресло пилота и пристегнулся. Потом достал из кармана куртки ящичек с дырками. Вынул из него Мистера Китса, выдвинул крохотный матрасик, тонкими ремешками пристегнул к нему Мистера Китса и поместил обратно в клетку — теперь можно не бояться ускорения.
— Звезды зовут, Мистер Китс, — сказал Хаббард.
Он включил сигнал готовности, и тотчас башенный техник начал отсчет. Десять… Числа, подумал Хаббард… Девять… Он словно вел счет годам… восемь… словно вел счет прошедшим годам… Семь… Одиноким, беззвездным годам… Шесть… Скажи, звезда… Пять… с крылами света… Четыре… Скажи, куда тебя влечет?.. Три… В какой пучине непроглядной… Два… Окончишь огненный полет?.. Один…
Теперь ты уже знаешь, как будет в полете — по тому, как беспомощно распласталось отяжелевшее тело, как ощущает оно каждой клеточкой нарастающую скорость; знаешь по тошноте, которая подступает к горлу, и по первым, словно бы испытующим уколам страха где–то в мозгу; знаешь по тому, как сгущается тьма в иллюминаторе, и, прорываясь сквозь нее, в тебя впиваются первые колкие лучи звезд.
Но вот наконец корабль вынырнул из глубин и поплыл, словно бы без всяких усилий, по океану Вселенной. Далеко–далеко сияли звезды, точно сверкающие бакены, указывающие путь к каким–то неведомым берегам.
По кабине прошла легкая дрожь — это заработал аппарат искусственного тяготения. Все неприятные ощущения как рукой сняло: Хаббард смотрел в иллюминатор, и ему было страшно. Один, думал он. Один в океане Вселенной. Он впился пальцами в ворот комбинезона, страх распирал его и душил. ОДИН. Слово это белым лезвием ничем не смягченного ужаса все глубже вонзалось в мозг. ОДИН. Скажи это вслух, приказал он себе. Скажи вслух! Пальцы его отпустили воротник, охватили ящик с дырками и принялись неловко расстегивать тонкие ремешки. Скажи!
— Один, — хрипло произнес он.
— Ты не один, — отозвался Мистер Китс, соскочил со своего матрасика и примостился на ящике. — Я с тобой.
И вот уже нет белого лезвия, медленно затихает боль. Мистер Китс взлетел и уселся перед иллюминатором. Синей бусинкой глаза глянул в космос. Бодро взъерошил перышки.
— Я мыслю, значит, я существую, cogito ergo sum, — сказал он.
Пер. Раисы Облонской
В ЭТОМ ХОЛОДНОМ МИРЕ
Утром мне позвонил Симмс, владелец компании, которая строила наш новый дом. Рабочие, выравнивая землю на вершине холма, нашли небольшой латунный ящик.
— Внутри может быть что–то ценное, — сказал Симмс, — и мы хотели бы открыть его в вашем присутствии.
Я ответил, что сейчас приеду.
Еще одно преимущество быть пенсионером: можешь делать все что хочешь и когда заблагорассудится. Но вместе с тем это и недостаток: свободного времени навалом, а потратить его не на что.
На пенсии я не так давно, всего полгода. Большинство пенсионеров из нашей части страны переезжают во Флориду; чтобы провести «золотые годы» у моря. Я не из таких. Много лет назад мы с сестрой продали землю, которую завещал нам отец, но я сохранил для себя самый высокий холм. Его склоны поросли кленами, дубами и белой акацией, а с вершины открывается чудесный вид на озеро и долину. Я всегда любил наш холм и теперь, отойдя от дел, решил поселиться на его вершине.
Я слишком долго был вдали от моего холма. Дальше всего, пожалуй, судьба забросила меня во время Второй Мировой Войны — армейское начальство, пытаясь извлечь максимум из моих способностей, помотала меня по всем Соединенным Штатам, а потом отправила за границу. Когда война окончилась, я устроился в одну компанию, переехал в город поближе к работе и даже купил там дом. Но жить всегда мечтал на холме. Как только новый дом будет построен, мы с Клэр переедем туда. Клэр — моя жена. С городом нас больше ничего не связывает: дети давно выросли, завели семьи и разъехались кто куда. Летом возле дома будут рассыпаться звездочками в траве маргаритки, раскрываться белые кружевные зонтики купыря. Осенью — цвести астры и золотарник, а зимой выпадать снег. Возможно, моя жизнь на холме и будет немного скучноватой, но только не из–за бесконечной череды жарких, липких и совершенно безликих дней.
Я спросил Клэр, не хочет ли она прокатиться со мной на холм, но она отказалась — собиралась пройтись по магазинам. Выехав из города на автостраду, примерно через час я свернул в сторону Фэйсбурга. Ехал по родному городку и боролся с воспоминаниями. До холма было чуть больше километра: я вел машину по бывшей отцовской земле, на которой теперь росли чужие дома. Наконец передо мной возник холм — вырос на пути, как только что приземлившееся зеленое облако.
Строители накатали на склоне холма что–то вроде дороги, но мне не хотелось терзать подвеску моего «шевроле–каприз». Я оставил машину и зашагал вверх меж дубов, акации и кленов. Солнце припекало даже сквозь листву, обжигало спину, так что я изрядно вспотел.
Бульдозер на гребне холма елозил взад–вперед, сглаживая строптивые горбы и выравнивая впадины. Билл Симмс, хозяин компании, разговаривал возле своего грузовика с крупным мужчиной. Двое рабочих неподалеку возились с мотором экскаватора. Увидев меня. Симмс подошел, и мы обменялись рукопожатием.
— Рад, что вы согласились приехать, мистер Бентли. Очень любопытно узнать, что в этом ящике. Он там. — Симмс махнул рукой в ту сторону; где заканчивалась выровненная земля и начиналась развороченная экскаватором. Мы направились туда и крупный мужчина пошагал за нами.
— Это Чак Блэйн, прораб. — объяснил Симмс.
Мы с Блэйном кивнули друг другу. Рабочие оставили в покое мотор экскаватора и тоже присоединились к нам.
Ящик лежал на земле, его латунь от времени позеленела. В длину он был сантиметров сорок, в ширину около тридцати, а в высоту около пятнадцати. Как и говорил Симмз, крышка была запаяна. Я никогда прежде не видел этого ящика, но все равно меня как будто что–то кольнуло. И на миг даже возникло ощущение дежавю.
— Что ж, давайте посмотрим, какие сокровища он хранит, — сказал я.
Блейн высмотрел место, где припой отслоился, просунул под крышку узкий конец ломика и надавил. Я присел на корточки и заглянул внутрь.
Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: то, что внутри, принадлежит Роуну.
Я знал только его фамилию — Роун. Имени он никогда не называл, да мы и не спрашивали. Вначале я принял его за бродягу–сезонника. Так уж он выглядел: высокий, тощий, оборванный, лицо серое от угольной пыли. Он постучал в нашу дверь, и мама тоже приняла его за нищего. Я в тот момент колол дрова на заднем дворе.
Такие бродяги в те дни то и дело стучались к нам в дверь. Через Фэйрбург проходили железнодорожные линии Пенси и Нью–Йорк Централ, и поезда проходили совсем близко от нашей фермы. Иногда товарняки останавливались, когда требовалось отцепить вагон–другой, и нищие безбилетники выбирались в городок попрошайничать. Они старались не мозолить глаза, поэтому стучались в двери домов на окраинах. Наш дом стоял в удалении от городка и близко к железнодорожным путям, и к нам попрошайки захаживали чаще, чем к другим в округе. Обычно бродяга поднимался на крыльцо, сжимая в одной руке узелок с пожитками (никогда не видел, чтобы они носили узелки на палке з