Получается, он просто исчез в ночи. Растворился в воздухе.
Я постоял у дерева еще немного и пошел домой. Маме я про следы ничего не рассказал — пусть лучше думает, что Роун прыгнул в товарняк. Отцу и Джули я тоже ничего не сказал. Я спрятал эти странные следы в глубине моей памяти, и там они оставались все эти годы. И остались бы навсегда, если бы не латунный ящик, отрытый на вершине холма.
Сначала я взял в руки альбом. На первой странице была наклеена фотография удивительно красивой женщины — моей матери. Рядом — фото милой маленькой девочки и мальчика со светлыми волосами. Под снимком матери — фотография высокого худощавого мужчины. Мой отец.
Я полистал альбом, там были фотографии мамы, меня и Джули, наш дом, амбар, заснеженные поля и высокий холм, на котором я сейчас стоял.
Под альбомом лежала открытка с красной индейкой, похожей на моржа. Помню, она куда–то исчезла с кухонной стены. Я перевернул её и прочитал знакомые слова:
Я благодарна за:
Маму
Папу
Брата Тимоти
И Роуна
Еще я нашел пару носков, которые заштопала ему мама. Бритву, которую подарил ему отец. Записную книжку — в ней не было ни одной записи, но между страниц лежали две пряди волос: одна каштановая, мягкая, как шелк, другая — светлая, цвета спелой пшеницы.
Должно быть, когда он только прибыл сюда, его ограбили. Я уверен, его не могли прислать в прошлое без специально отпечатанных денег. Потерянный, без гроша в кармане, он вынужден был прятаться под вагонами и ездить зайцем в товарняках. А потом ему пришлось ждать, пока петля, созданная им во времени, распрямится, и время, которое прошло в будущем, сравняется с тем временем, которое прошло в настоящем.
Наверное, если бы мы не приютили его, он бы умер с голоду.
А может, ему просто не разрешили ничего брать с собой в будущее. И его отправили в прошлое не просто так, а с определенной целью. А может, он просто должен был изучить, как жили люди в тридцатые годы двадцатого века. Армстронга, Олдрина и Коллинза тоже отправили на Луну только затем, чтобы изучить её.
Я посмотрел на фотоальбом и открытку, на бритву и штопаные носки. На записную книжку, которую все еще держал в руках.
В какой же холодный мир ты возвращался, Роун, если воспоминания о нас так дороги тебе?
Я аккуратно сложил все вещи в ящик в том же порядке, как они лежали, и закрыл крышку. Где–то внизу грохотал товарняк.
— У вас в машине есть паяльник и припой? — спросил я Симмса.
— Хотите снова запаять ящик?
Я кивнул.
Симмс ничего не стал спрашивать.
Паяльника нет, но есть небольшая газовая горелка. Дик, — обратился он к экскаваторщику, — принеси, пожалуйста. горелку из машины. Она не тяжелая.
Дик принес горелку. Чак Блейн зажег её, и через пару минут крышка снова была запаяна. Симмс подозвал одного из рабочих:
— Ларри, отнеси, пожалуйста, ящик вниз, к машине мистера Бентли.
— Нет, — сказал я и опустил ящик в землю, туда, где его нашли.
«Надеюсь, больше никто не потревожит тебя. Роун».
Потом я выпрямился и сказал:
Попросите, пожалуйста, бульдозериста похоронить его здесь.
Пер. Марии Литвиновой
КОМНАТА С ВИДОМ
Планета сияла и переливалась хрустальной причиной и следствием. Легкий звон стекла на летнем ветру навсегда воплотился в здешней архитектуре. Единственный отпрыск одинокой звезды, планета была мертва и необитаема.
Донант давно потерял счет времени. Сколько он уже идет? Час, может больше. На бесконечных сплошь застроенных улицах царило полное безвременье, а часы он забыл в корабле, прихватив в дорогу лишь компас. Впрочем, от компаса куда больше толку: стрелка ни на йоту не отклонялась от магнита в сердце корабля, с таким подспорьем не заблудишься — даже в городе, занимающим всю планету.
Даже в мертвом городе.
Донант был картографом и по долгу службы частенько мотался по неизученным районам галактики, где цивилизации попадались редко, а города — и того реже. Впрочем, к ним он тоже привык. Знал как свои пять пальцев процветающие города равнины[10] – столицы Марса и Венеры, коллективные постройки Земли. Но то были города с четкими границами, а не бесконечное сверкающее великолепие, простирающееся от моря до моря. Но главное отличие — вокруг ни живой души…
В глаза бросилось диковинное сооружение, разительно отличавшееся от других. Тоже вырезанное из цельного хрусталя, оно чем–то приковывало внимание. Глядя на призму фасада, Донант решил, что усопший архитектор руководствовался больше эмоциями, нежели чертежами.
В полуденном свете фасад строения сиял и вспыхивал миллионами радуг. Острые линии образовывали застывший водопад из окон, балконов, карнизов и барельефов. Ослепительное, но на удивление пошлое зрелище.
У подножия водопада зиял треугольный вход без дверей. Поколебавшись, Донант поднялся по хрустальной лестнице и очутился в огромной зале. Вопреки ожиданиям, благоговейного восторга не испытал.
Сквозь призму стен сочился яркий свет, смешиваясь с падающими из–под купола бликами. В центре на квадратном пьедестале, окруженном бесчисленными рядами кресел, стояла высокая статуя. Вдоль кресел ярус за ярусом до самого купола поднимались балконы. Все вокруг — кресла, статуя, стены, купол, — были из чистого хрусталя. Чистое, мертвое совершенство.
Зал советов, сообразил Донант. Очень похоже на зал советов.
Он двинулся по центральному проходу в сторону пьедестала. Дизайн кресел лишь подтверждал догадку, родившуюся в ходе вынужденной экскурсии — когда–то город населяла раса гуманоидов, очень похожих на землян.
Пьедестал оказался трибуной и одновременно основанием статуи. Для пущего удобства ораторов в хрустальной платформе были вырублены ступени. Подниматься Донант не стал. Сказать ему было нечего, да и некому. Остановившись в конце прохода, запрокинул голову и стал разглядывать фигуру на постаменте.
Статуя изображала женщину, настоящую красавицу. При всей чужеродности ее красота завораживала. Миниатюрная, но очень женственная, с мелкими, безукоризненными чертами лица. На красавице была простая белая туника, открытые участки тела покрашены — нет, скорее пропитаны, — розовато–золотистым оттенком под цвет человеческой кожи. На секунду Донант даже забыл, что перед ним статуя.
Но особенно причудливой была поза. Правая рука изваяния грациозно застыла вдоль тела, левая держала на весу горизонтальную перекладину с привязанными к ней двумя чашами. Перекладина была чуть перекошена, одна чаша — ниже другой.
Весы, сообразил Донант. Примитивные весы.
Он вытянул шею, силясь заглянуть в чаши, но с такого близкого расстояния было не разобрать. Гонимый любопытством, Донант вернулся к выходу и повторил попытку. Но обзора все равно не хватало. Удалось различить лишь блеск хрусталя в одной чаше и что–то пронзительно зеленое в другой.
Отыскав лестницу, ведущую на балконы, он стал взбираться наверх, минуя ярус за ярусом, пока не добрался до самого купола. Теперь содержимое весов было как на ладони. В первой, перевешивающей, чаше лежал хрустальный куб, во второй, легкой, зеленый нож.
Именно любопытство вынудило Донанта приземлиться здесь. Исчезнувшие цивилизации не входили в его компетенцию. По крайней мере, официально. Но его всегда влекли тайны вымерших планет, а нынешняя влекла вдвойне. Безлюдный город, хрустальный куб и зеленый нож…
Очутившись на улице, Донант вплотную занялся головоломкой. Планета явно необитаема, значит, ее жители либо переселились, либо погибли. Переселиться они могли только на другую звезду, посредством межгалактических полетов.
Впрочем, этот вариант отметался сразу. Чтобы додуматься до путешествия в космос, нужен толчок, некий краеугольный камень. Воображение зреет поэтапно. Без Луны, ставшей первым таким толчком, люди вряд ли решились бы лететь на Венеру и Марс, и уж тем более на Меркурий и Плутон. Не будь этих этапов, воображение замерло бы на ранней фазе развития, и человек никогда бы не преодолел расстояние в четыре световых года, отделявшее его от Альфы Центавра. Вместо этого он продолжал бы жить на Земле, строя все новые города, тратя энергию и ум не на развитие космический кораблей, а на совершенствование зданий и строительных материалов, чтобы, обретя совершенство, хоть как–то оправдать свое существование.
У этой планеты нет луны. Единственный отпрыск своего солнца, от ближайшей звезды ее отделяло расстояние в сорок один световой год. Значит, эмигрировать в космос местные не могли.
Тогда второй вариант — все до единого вымерли, да так, что даже косточек не осталось.
Но почему?
Донант окинул взглядом сверкающие улицы, безукоризненные здания. Хрустальная брусчатка под ногами слегка вибрировала от рокота подземных агрегатов. Но вокруг — ни души, не пылинки. Только закрытые двери и пустые окна.
В чем причина? Чума? Мировая скорбь? Упадок нравов?
Донант снова покачал головой.
Блуждая по хрустальному лабиринту, он забрел в другой квартал. Здания тут казались более функциональными с виду, но походили одно на другое как две капли воды, и стояли бок о бок, словно ряд красоток с одинаковым макияжем, одного размера бюстом и шаблонной улыбкой. Сразу от тротуара в каждый дом вела чуть утопленная в стену дверь с хрустальной решеткой.
Жилые дома, сообразил Донант. Ну или здешний аналог. Параллельно с этой мыслью возникла новая: если проблема не разрешима в целом, нужно сконцентрироваться на частностях. В данном случае, на конкретном доме.
Выбрав здание наобум, он шагнул к двери, но едва успел дотронуться до гладкой поверхности, створка отворилась сама собой, под потолком вспыхнули невидимые лампочки, освещая пустое фойе. Донант переступил через порог, и дверь сразу захлопнулась.
Обстановка внутри оказалась неброской и все из того же материала, что и сама планета. У стены на четырех тонких, как стебелек, ножках стоял голубой столик. Рядом несколько стульев в тон, и голубое облако кушетки.