Пер. Анны Петрушиной
90–60–90
Вначале мисс Кэннингэм решила, что этот мужчина средних лет в темно–коричневом костюме ничем не отличается от армии других таких же мужчин в темно–коричневых костюмах. Все они так и впиваются в нее жадными, страстными взглядами, стоит ей только зайти в бар. Но, когда глаза попривыкли к полумраку, она обнаружила в этом мужчине кое–какие странности — и очень удивилась. Во–первых, костюм его был на редкость необычного, нездешнего покроя, а во–вторых, в его взгляде она не увидела ничего жадного или страстного.
Мисс Кэннингэм ездила на спортивном «форд–танде–берд» 1960 года, и на номерах машины значилось «90–60–90». Без малейшего преувеличения или приуменьшения, именно таковы были пропорции ее тела. Так что удивлялась она сейчас неслучайно: девушка привыкла к тому, что мужчины сходу стремятся с ней познакомиться, а вовсе не пялятся как на женщину–бронтозавра из какого–то допотопного болота. Впрочем, в следующий момент она удивилась еще больше: оказалось, что странный персонаж все–таки желает познакомиться. Бармен сообщил: господин в коричневом костюме хочет ее угостить; что она пожелает? Мисс Кэннингэм ответила — «Манхэттен». Что ж, возможно, господину в коричневом нравятся бронтозавры.
Так или иначе, его поведение наводило тоску. Мисс Кэннингэм, хорошо знакомая с правилами игры, слегка поморщилась, когда он подошел к ней и завел все ту же надоевшую шарманку: «Я увидел, что вы сидите одна, я тоже здесь совсем один, вот и подумал, а почему бы…» О, она бы мигом отшила его, хватило бы одного ледяного взгляда. Но ее останавливало любопытство — в его глазах по–прежнему не было ни намека на страстное желание.
С чего бы это? Мисс Кэннингэм почувствовала, что ее самолюбие уязвлено. В конце концов, 90–60–90 — не те цифры, к которым мужчина, особенно мужчина средних лет, смеет относиться без должного внимания. А если он все–таки относится, значит, ему следует пройти вводный курс в американскую культуру.
— Да, я тут одна, — поспешно ответила она. — И меня все это так достало…
— Достало? — мужчина в коричневом костюме казался озадаченным.
— Ну, знаете, осточертело. Каждый день одно и то же, те же фразочки, те же избитые подходы… Я, видите ли, фотомодель.
Мужчина в коричневом костюме кивнул, как будто только и ждал этих слов.
— А я фотограф. Фотограф из будущего.
Мисс Кэннингэм изумленно раскрыла рот. Впрочем, приоткрытые пухлые губки лишь прибавили ей привлекательности.
— Я вам не верю, — наконец, сказала она.
— Конечно. На вашем месте я бы тоже не поверил, если бы не видел доказательств.
Человек в коричневом костюме достал из кармана бумажник с хромированным напылением и вытащил из него следующее: почтовую марку стоимостью четырнадцать центов с изображением Гарри Трумэна; марку за тридцать шесть центов с Дуайтом Эйзенхауэром; марку за пятьдесят девять центов с Лоренсом Велком[34] и билет благотворительной лотереи в пользу ветеранов межгалактических войн. Потом извлек трехмерную фотографию автомобиля — такого длинного, низкого и сияющего, что рядом с ним модное авто мисс Кэннингэм выглядело, как модель Т[35]. Далее появились: металлический календарик, на котором светилась, очевидно, текущая дата (24 октября 2562 года???); стопка небольших и тонких, как шелк, банкнот, на которых значились суммы от пяти до пятисот долларов с изображением персонажей, не знакомых мисс Кэннингэм (она смогла идентифицировать только Йоги Берра[36] на пятидесятидолларовой купюре); пешеходные права (пешеходные права?!); раскладная расческа со встроенным массажером и визитная карточка, на которой значилось: «Джон Дж. Джерролд, фотограф. Универсальная рекламная фотосъемка. Видеофон: ТР 36–4021. Адрес: Годфри–билдинг, офис902».
— Вот видите, — сказал Джон Джерролд, возвращая бумажник в карман. — Я действительно прибыл из будущего.
Мисс Кэннингэм больно ущипнула себя за бедро и ойкнула.
Джерролд рассмеялся.
— Поверьте, это не сон. Хотя вам, конечно, все это может казаться странным и непонятным.
— Не просто странным, а совершенно безумным, — подтвердила мисс Кэннингэм. — И не только то, что вы способны перемещаться во времени. Не могу понять, зачем вы проделали весь этот путь и явились сюда?
— Ради вас, мисс… э–э–э… Кэннингэм. Я не ошибся? Несколько недель я наблюдал за вами через времяскоп, и теперь знаю: вы идеально подходите для работы в нашем новом проекте.
— Какой работы? В каком проекте?
— Хочу, чтобы вы стали моей моделью, — объяснил Джерролд. — И приглашаю вас с собой в две тысячи пятьсот шестьдесят второй год.
Мисс Кэннингэм снова раскрыла рот. Поистине, это был день открытых ртов!
— Но почему я? — спросила она, немного придя в себя. — Почему из всех девушек вы остановились на мне?
Взгляд Джерролда скользнул по ее лицу вниз, опустился еще ниже, а затем быстро вернулся назад.
— По–моему, причина… то есть этих причин две… совершенно очевидны, — проговорил он.
Мисс Кэннингэм взглянула на него недоуменно, но быстро поняла, о чем речь, и гордо распрямила спину.
— Но у вас в две тысячи шестьсот пятьдесят втором наверняка полно девушек с моими данными, — сказала она. — Стоило ли совершать такое далекое путешествие?
— В этом–то все и дело, мисс Кэннингэм, — вздохнул Джерролд. — У нас нет таких девушек. Если честно, у нас нет даже женщин с параметрами 70–60–90. И с 65–60–90 тоже нет.
— Но почему?
— В конце двадцатого века женщины начали сильно меняться. Возможно, это происходило из–за того, что они стали рано прекращать грудное вскармливание или вовсе отказываться от него. А может потому, что они все больше перенимали функции, до этого бывшие исключительно мужской прерогативой… Никто точно не знает. Но факт остается фактом: за несколько веков женский бюст атрофировался, практически полностью исчез. Теперь вы понимаете, почему я хочу, чтобы вы стали моей моделью, мисс Кэннингэм?
— Пока нет, — отрезала мисс Кэннингэм. — Возможно, в вашем времени и нет настоящих женщин, но у нас–то, в шестидесятом, их полным–полно! Я далеко не единственная, на номере чьего авто значится «90–60–90». Поинтересуйтесь в управлении дорожной полиции! Почему бы вам не обратиться к другой девушке с теми же объемами?
— Потому что… — Джерролд замялся, — вы обладаете… э–э–э… определенными исключительными качествами, которых больше нет ни у кого.
Мисс Кэннингэм была обычной женщиной и легко покупалась на лесть.
— И сколько времени это займет?
Джерролд снова замялся, на этот раз ему явно было неловко.
— Э–э–э… у путешествий во времени есть одно неудобство. Человек, побывав в прошлом, не приобретает ничего, что бы уже не хранилось в его генетической памяти, накопленной предыдущими поколениями. Поэтому он может спокойно вернуться в свое время и продолжить дальнейшее существование внутри социума. Другое дело, если человек из прошлого оказывается в будущем. Он сталкивается со многими вещами, которые не являются частью его эволюционной памяти, и, вернувшись к себе в прошлое, он попросту не сможет заново адаптироваться к прежней жизни. Все это способно нарушить пространственно–временной континуум, поэтому такие возвращения строго запрещены.
— Тем самым вы хотите сказать, — поморщилась мисс Кэннингэм, — что я должна отправиться с вами в две тысячи пятьсот шестьдесят второй год и остаться там до конца своих дней?
— Боюсь, что да. Тем не менее, — поспешил добавить Джерролд, — я советую вам хорошенько все взвесить. Как я уже говорил, я наблюдал за вами несколько недель и многое о вас знаю. Например, что вы недавно потеряли работу из–за разногласий с вашим работодателем…
— Ах, этот урод! — воскликнула мисс Кэннингэм. — Он мечтал, чтобы я вышла за него. Всякий раз, как я отправлялась на свидание с кем–то другим, он устраивал дикий скандал. Поверьте, я сама, сама уволилась!
— … с вашим работодателем, — повторил Джерролд. — Теперь вы не только без работы, но еще и по уши в долгах. И, несмотря на вашу квалификацию, у вас нет предложений на ближайшее будущее. Я же предлагаю вам заработную плату втрое выше той, что вы когда–либо получали, и это, мисс Кэннингэм, с индексацией две тысячи пятьсот шестьдесят второго года. То есть, на самом деле, вы будете получать не в три, а в десять раз больше. Кроме того, я гарантирую вам постоянную занятость на ближайшие как минимум десять лет. А если ваши… ваши достоинства сохранятся, то и на более долгий срок. А если что случится со мной, то найдутся сотни фотографов, которые, так же как и я, будут умолять вас работать с ними. Что скажете, мисс Кэннингэм? Вы согласны?
Мисс Кэннингэм задумалась. Она думала о непогашенном кредите за машину, о счете от портного в почтовом ящике, о седом волоске, который нашла сегодня за ухом, когда причесывалась. О толпах поклонников, которые будут страшно разочарованы ее исчезновением, но больше всего она думала об одном старинном изречении, однажды услышанном: «В стране слепых и одноглазый — король». Она немножко переиначила его: «В стране безгрудых и одногрудая — королева».
«Но у меня–то их две!» — воскликнула про себя мисс Кэннингэм и ответила:
— Я согласна.
Они вошли в роскошную фотостудию.
— Что ж, — заметила вышедшая навстречу высокая плоскогрудая девица, — по–моему, вы нашли то, что искали.
Джерролд представил их друг другу:
— Мисс Кэннингэм, это мисс Флинн. Мисс Флинн, это мисс Кэннингэм, ваша новая коллега.
«Мисс Флинн без сомнения ждет участь старой девы», — подумала мисс Кэннингэм.
Однако держалась девушка уверенно и совсем не походила на синий чулок. Если она и была смущена явным физическим превосходством новой коллеги, то не подавала виду: лишь мгновение она казалась ошеломленной, затем быстро взяла себя в руки. Впрочем, ошеломленными казались все, кто видел мисс Кэннингэм, пока движущиеся дорожки мчали ее и Джерролда из агентства путешествий во времени к Годфри–билдинг, где находилась студия фотографа. Особенно — женщины, все без исключения плоскогрудые, хотя и не так вопиюще, как мисс Флинн.