Осенью доставили квитанцию на оплату школьного налога — 1540 долларов 19 центов. Четыре месяца она жила в режиме строжайшей экономии, но, когда ей удалось, наконец, накопить нужную сумму, пришла квитанция на оплату городского налога и налога штага — точнеё, теперь они объединились и назывались «налог мегаполиса». Вместе с неоплаченным школьным налогом общая сумма составила 2536 долларов 21 цент. Надо было как–то изыскать эти деньги. Если Элизабет их не соберет, то следующий налог станет совершенно неподъемным. Ее единственный контакт во внешнем мире, Кертис Хэннок, умер много лет назад, так что обратиться к нему за помощью она не могла. А поскольку её содержание выплачивалось равными платежами, забрать со счета больше, чем обычно, ей бы не удалось. Оставалось только одно. Нет, нет, не заложить дом, об этом речи не шло! Продать что–что из имущества, вот что она собиралась сделать. Надо было решить, с какими вещами ей легче расстаться, но с этой проблемой она справилась быстро: конечно, с «новыми».
Элизабет провела инвентаризацию мебели, картин, посуды, бытовой техники, всяких мелочей и, наконец, книг, определяя примерный возраст каждого предмета. Переписала их в хронологическом порядке, затем разделила на четыре основные группы: «до-Дикенсоновский период», «Теодор и Анна», «Нельсон и Нора» и, наконец, «Байрон и Элизабет». Вряд ли стоит объяснять, чем она собиралась пожертвовать в первую очередь.
Она прошлась по дому, тщательно инспектируя каждую вещь в отдельности. За редким исключением, всё, что купили они с отцом, превратилось в рухлядь. Про никудышнеё состояние некоторых предметов, она, конечно, знала — например, про холодильник, отдавший концы десятилетия назад, или про телевизор, который начал барахлить через год после начала ее отшельничества, а она не потрудилась его починить. Но Элизабет и помыслить не могла, что «современная» мебель окажется в столь плачевном виде. «Что же я выручу за это барахло?» — спрашивала она себя. И сама же отвечала: увидим.
«Увидим» означало то, чего она не делала уже много лет, — встретиться лицом к лицу с человеком. Но выбора не было. Когда явился коллекционер, которому бюро услуг перенаправило ее предложение, она встретила его на пороге. Трудно сказать, кто из них был более ошеломлен. Коллекционер увидел перед собой высокую худую даму с суровым лицом и серебристыми волосами, чья одежда, безупречно чистая, устарела лет как минимум на пятьдесят. Элизабет же недоуменно взирала на коротышку с брюшком наподобие арбуза, с круглым лицом, волосами травянистого цвета, в волосатой рубашке, ярко–зеленых коротких штанах и черных туфлях с длинными змееподобными носами, напоминающими корни небольшого дерева. Так или иначе, первым в себя пришел коллекционер. Элизабет провела его в гостиную, где он направился прямиком к клавесину и сказал:
— Это беру за пару сотен баксов.
Элизабет покачала головой.
— Эта вещь не продается. Пойдемте, я покажу вам то, что можно купить.
Она водила его из одной комнаты в другую, с большим трудом отвлекая от предметов эпох Теодора–Анны и Нельсона–Норы. Когда они вернулись в гостиную, коллекционер сказал:
— За рухлядь на кухне два бакса, за барахло из гостиной шесть баксов, за книжки — десятка… за клавесин дам две сотни, за кровати, викторианские, шератоновские и в стиле ампир — по двести баксов, за настенные часы со второго этажа — полтинник, и за напольные тоже, за буфет хепплу–айт[9]из столовой — двести, за книжный шкаф с бронзовой отделкой — сотня баксов.
— Но эти вещи не продаются, — повторила Элизабет — К тому же, вы предлагаете очень низкие цены.
Коллекционер пожал плечами.
— Стандартные цены двадцать первого века, леди. Антиквариат сейчас неходовой товар.
Элизабет осенило.
— Я только что вспомнила — в подвале тоже есть кое–что. Не хотите посмотреть?
— Показывайте.
Он предложил ей по сотне долларов за каждый предмет, великодушно согласившись не трогать древнюю плиту и раковину до-Дикенсоновской эпохи, и даже пообещал прислать «своих амбалов», чтобы те переместили этот антиквариат ей на кухню. Но это предложение, объяснил он, действует только, если она продаст ему всё, что он перечислил раньше, плюс коллекцию венецианского стекла, которую он заметил в одном из шкафов на кухне. Элизабет вздохнула.
— Думаю, у меня нет выбора. — сказала она и распрямила плечи. — Хорошо. Но кровать из моей спальни я не отдам. И за всё, включая коллекцию стекла, я хочу получить тысячу бак… простите, долларов. Если хотите, добавлю еще ковер из гостиной.
Коллекционер сморщил нос.
— Идет. Тыща баксов за всё.
Дом казался голым после того, как «амбалы» выполнили свою работу и убыли. На месте проданной мебели зияли тоскливые пустоты. Самая страшная пустота образовалась там, где прежде стоял клавесин. Дрожащими руками Элизабет вложила чек коллекционера, свой чек и налоговые квитанции в конверт, надписала его и вместе с еще одним чеком — на этот раз на двадцать центов за марку — положила на почтовый ящик на двери. Сверху, чтобы бумаги не унес ветер, придавила небольшим камушком, который хранила специально для таких случаев. Счет за газ должен прийти со дня на день, почтальон, который его принесёт, заберет письмо и отправит по назначению. Она всё еще произносила про себя слово «почтальон», хотя знала, что доставкой почты теперь занимается багрово–волосатая женщина, которая ездит на чем–то вроде скутера, в желтой униформе, похожей на костюм аквалангиста. Элизабет однажды видела через окно холла, как эта дама, тарахтя, подъезжает к крыльцу; и этого одного раза ей хватило. Впрочем. Элизабет редко смотрела в окна. Даже зимой деревья и разросшийся кустарник скрывали мир, простирающийся за границами её владений, стирали его, делали несуществующим, и это ее вполне устраивало. Новый мир привлекал её ещё меньше, чем тот, который она покинула более чем пол–века назад.
Идея путешествия во времени никогда прежде не приходила ей в голову, она и теперь не мыслила такими категориями. Просто с течением дней она заметила, что дом, утратив всяческие связи с «будущим», обрел некую новую, свежую атмосферу. Ощущение свежести и новизны усиливалось, и, чтобы придать ему еще большую четкость, она начала переносить в гараж предметы, которые не вписывались в эту атмосферу. Постепенно это выкорчевывание лишнего стало для неё своего рода одержимостью — вечера не проходило, чтобы она не отнесла в гараж хотя бы одну выпадавшую из времени вещь. Исключение она сделала для «современного» стола в спальне, за которым всё еще писала стихи. Некоторые предметы из «будущего» тоже сопротивлялись уничтожению — например, электроприборы. Электричество в дом провели в эпоху Нельсона и Норы, но с тех пор многое менялось, и старая проводка не сохранилась. Первым импульсом Элизабет было уничтожить всю электропроводку, но, к счастью, ей хватило здравого смысла отказаться от замены электрического света свечами, которые пришлось бы покупать ящиками. Хотя свет она включала редко. Иногда вечерами обходилась даже без свечей, обнаружив, что может читать и при свете камина. Отправляясь спать, она зажигала свечу и поднималась с ней по лестнице, воображая, что уютное тепло в доме — это не результат работы автоматического электрокотла, который она сама и установила в 1990 году вместо газового отопления, а от очага, который остался в гостиной.
Однажды вечером, читая в вольтеровском кресле. Элизабет почувствовала дискомфорт. Что–то в доме (не считая письменного стола, электричества и телефона на шератоновском бюро) не совсем вписывалось в воссозданную ею атмосферу эпохи «Нельсон–Нора». Она внимательно осмотрелась по сторонам, надолго задержала взгляд в темном углу, затем снова опустила глаза на книгу, которая лежала у неё на коленях. Книга называлась «Громы мелодии. Новые стихотворения Эмили Дикинсон». Безусловно, стихи Эмили Дикинсон принадлежали миру Нельсона и Норы. Да, но именно этот сборник датировался 1945 годом, в сорок пятом эти стихи были опубликованы впервые. То есть, миру Нельсона и Норы они не принадлежат. Значит, от них надо избавиться.
Как и от других книг, на дату издания которых Элизабет прежде не обращала внимания. Их было около десяти. Одну задругой она бросала книги в камин. «Громы мелодии» оставила напоследок. Слеза скатилась у неё по щеке, когда она безжалостно отдала драгоценный томик на расправу огню. Обложка потемнела, скукожилась; страницы стали красными, потом почернели. Хлопья пепла взлетели, как маленькие еерые призраки, и устремились вверх, в дымоход.
Внезапно весь дом вздрогнул, и комната наполнилась теплым свечением. Свет исходил от старомодных ламп с абажурами, отделанными кистями, от люстры из картона с нарисованными на нем свечами и лампочками в форме пламени. Пустоты заполнились мебелью, возникшей из ниоткуда — мебелью Нельсона и Норы вперемежку с мебелью Теодора и Анны, и всё это прекрасно гармонировало с лампами и люстрой. Унылые коричневые стены нарядились в цветастые обои, потускневшее дерево засияло. На мохеровом диване, которого мгновение назад не было, сидел молодой мужчина и читал газету. В комнату вошла женщина чуть старше его, она несла поднос с небольшим чайничком и двумя изящными чашками. Пара была одета в одежду, которая была в моде после Первой мировой войны.
Элизабет замерла Молодой мужчина — это же её дед, а женщина — бабушка! Это Нельсон и Нора, и они счастливы в доме, который теперь принадлежит им, который они только что с большим вкусом обставили новой мебелью, сохранив при этом наследие прошлого.
Иллюзия — если это была иллюзия — исчезла. Свет потускнел, а потом и вовсе угас. «Новая» мебель превратилась в пустоту; стены снова стали уныло–коричневыми, дерево утратило свой блеск. Нельсон и Нора растворились в воздухе. Видение длилось всего минуту, и эта минута прошла.
Элизабет оглядела стены и у видела что электрических светильников больше нет. И у часов на каминной полке пропали стрелки.