рний, что соответственно усилило, конечно, крепостную зависимость от них белорусских крестьян[106]. Вскоре правительство утвердило ее и в малорусских губерниях. Малороссийские державцы давно уже стремились обратить крестьян в «вечных своих подданных» и успели выхлопотать себе известный универсал от 20 апреля 1760 года, который они называли «ордером о непереходе подданных с под владельца в другое владение». Русское правительство, привыкшее к крепостным порядкам, не замедлило уравнять в данном отношении малороссийские губернии с великороссийскими: сама императрица Екатерина II считала сохранение автономии Малороссии «глупостью» и не сочувствовала крестьянским переходам, а при производстве переписи Румянцева «простой малороссийский народ», по словам одного современника, уже пришел к заключению, «что ему больше ничего от того не следует, как только записанным быть в крепости по примеру великороссийских крестьян». Впрочем, известным указом от 3 мая 1783 года императрица Екатерина II, кажется, скорее имела в виду введение подушной подати в Малороссии, чем установление здесь крепостного права во всей его полноте; но ее повеление каждому поселянину в наместничествах киевском, черниговском и новгород-северском «остаться в своем месте и звании» естественно приводило к водворению крепостных порядков; само правительство признало малорусских крестьян также крепкими тем владельцам, на чьих землях они были поселены и за кем они, в четвертую ревизию, были записаны; но продажа крестьян без земли не получила здесь окончательного признания; она была запрещена уже после смерти императрицы, указом ее преемника[107]. Процесс распространения крепостного права захватил, наконец, и южнорусские области: в том же указе 1783 года сельское население Слободской Украйны, уже вскоре по учреждении комиссии для преобразования слободских полков в особливую губернию в 1765 году, потерявшее право перехода, было приравнено к малороссийским владельческим крестьянам, а вскоре по смерти императрицы вышел указ, почти в тех же выражениях, что и указ 3 мая 1783 года, запретивший «своевольные переходы поселян с места на место» и на южной окраине; для того, чтобы «утвердить в вечность собственность каждого владельца» и поставить преграду к побегу крестьян «из самых внутренних губерний», указ 12 декабря 1796 года распространил крепостные порядки на губернии: Екатеринославскую, Вознесенскую, Кавказскую и на область Таврическую, а также на Дон и на остров Тамань[108].
При том усилении и распространении крепостного права, какое оно постепенно получило в царствование императрицы Екатерины II, трудно было ожидать от правительства удовлетворительного решения поставленного ею крестьянского вопроса: вместо того, чтобы приступить к реформе, оно принялось за усмирение пугачевского бунта и стало все более придерживаться реакционной политики и относительно крестьянского вопроса. Впрочем, сама императрица даже в позднейшее время еще не вполне утратила интерес к его обсуждению. В 1781 году, например, русский посланник в Вене прислал при своих депешах манифесты Иосифа II о личном освобождении крестьян и о дозволении им выкупать свои земли; теперь этих манифестов нет при депешах; вместо них вложена бумажка с надписью: «сии приложении не были возвращены из дворца». Вслед за тем, судя по позднейшему известию, был составлен вышеупомянутый проект освобождения всех детей крепостных, которые родятся после 1785 года. Автор одного рассуждения, написанного, вероятно, через несколько лет после обнародования учреждения о губерниях, указывал и на «высочайшее ее императорского величества соизволение», состоящее в том, чтобы «найти средства к уравнению владельцев и крестьян, к пресечению налагаемых одними излишних податей и работ и происходящих через то от других непослушаний»[109]. Итак, можно думать, что императрица Екатерина II все еще не совсем охладела к вопросу о постепенном освобождении крепостных и об ослаблении «домашней тирании»; но она уже не питала твердой уверенности в возможности его разрешения. В 1777 году, например, в откровенной беседе с одним из своих чиновников она, между прочим, заметила, что крестьянский вопрос – дело очень трудное: «где только начнут его трогать, он нигде не поддается», а по поводу увещаний Радищева к помещикам – добровольно освободить крестьян – не удержалась от восклицания: «уговаривает помещиков освободить крестьян, да никто не послушает!» Впрочем, потеряв веру в возможность успешно разрешить крестьянский вопрос путем законодательства или частной инициативы, составительница Наказа утешала себя мыслью, что «лутчее судьбы наших крестьян у хорошова помещика нет во всей вселенной»[110]. С такой точки зрения обсуждение их «судьбы» со стороны частных лиц становилось излишним; по словам одного из иностранцев, писавшего в 1790-х годах, «теперь нельзя было касаться вопроса о несправедливости крепостного строя, не подвергаясь (согласно предуказаниям самой императрицы) опасности быть высланным за границу»; а печальная участь Радищева, в сочинении которого она ничего не усмотрела, «кроме раскола и разврата», показала, что нельзя было и русскому гражданину свободно обсуждать его внутри империи, не рискуя подвергнуться самому суровому наказанию[111]. Таким образом, хотя сама императрица Екатерина II в начале своего царствования пыталась поставить крестьянский вопрос и значительно содействовала пробуждению общественного интереса к его обсуждению, но она все же немного сделала для того, чтобы подготовить его решение: государыня лишь несколько ограничила способы возникновения крепостного состояния, но слишком мало позаботилась о способах его прекращения; она много рассуждала о вредных последствиях «порабощения», но не коснулась его сущности; она хотела улучшить положение владельческих крестьян, но кончила тем, что способствовала дальнейшему усилению помещичьей власти и распространению крепостного права. В течение долголетнего ее царствования большинство населения продолжало пребывать в рабстве у привилегированного меньшинства и напрасно ожидало мероприятий, которые существенно изменили бы «порядок», «противный справедливости», зловредный для культуры и пагубный для всего общественного и государственного строя.
1911 г.
А.С. Лаппо-ДанилевскийОчерк внутренней политики императрицы Екатерины II
Художник А. Рослин
<…> Взгляды Екатерины на задачи властвования должны были отозваться на характере ее царствования. Недаром читала она лучшие произведения иностранной литературы: из них она почерпнула знакомство с идеей закономерного государства и усвоила ее лучше своих предшественников. С этой точки зрения императрица не только признавала себя государыней самодержавной, но указывала и на то, что «власть без доверенности народа ничего не значит» и что «предлогом» самодержавного правления должно служить не «лишение людей естественной их вольности», а направление «действий их к получению самого большого от всех добра», чем и отличала монархию от «деспотичества». Средство, пригодное, по ее мнению, для достижения подобного рода цели, императрица определила довольно ясно в известном манифесте 1764 г., когда «наиторжественнейше обещала своим императорским словом узаконить такие государственные установления, по которым бы правительство любезного отечества в своей силе и при надлежащих границах течение свое имело так, чтобы и в потомки каждое государственное место имело свои пределы и законы к соблюдению доброго во всем порядка». Возлагая на себя тяжелые обязанности по управлению империей, императрица не без преувеличения признавала ответственность, падавшую на нее перед населением.
Выработанный характер и просвещенные взгляды, с какими Екатерина вступала на престол, заставляли современников признать в ней выдающиеся способности к властвованию. «Более, чем кто-либо в свете, – по словам Каткарта, – она способна была вести такую сложную машину», как русское государство.
Мало-помалу подготовляя себя к будущей просветительной деятельности, великая княгиня Екатерина Алексеевна легко могла убедиться и в ее необходимости для государства, механизм которого за последнее время царствования императрицы Елисаветы функционировал довольно плохо. «Сей эпок, – говорит, например, Н. Панин про царствование Елисаветы, – заслуживает особливое примечание: в нем все было жертвовано настоящему времени, хотением припадочных людей (т. е. фаворитов) и всяким посторонним малым приключениям в делах». Наконец, далеко еще не прочное положение, в каком находилась Екатерина по воцарении, также вызвало с ее стороны энергичные меры для водворения государственного порядка и кое-какие уступки в пользу наиболее видных классов общества.
Таким образом, приобретая личные средства для проведения реформы в государственной жизни России, Екатерина одновременно чувствовала ее настоятельную необходимость в виду некоторой беспорядочности предшествовавшего царствования и опасений, вызванных собственным ее, первоначально довольно шатким, положением на престоле.
Когда после переворота 28 июня 1762 г., вызванного личной предприимчивостью будущей императрицы и ее приверженцев, опасным положением их при дворе и сильным недовольством общества против правительства, Екатерина вступила на престол, она ужаснулась, увидавши, в каком печальном положении находилось государство. Первоначально императрица думала одновременно собрать возможно более обстоятельные сведения о состоянии империи и сразу решить вопрос о реорганизации государственного порядка в комиссии о сочинении проекта нового уложения (1767–1774 гг.); но вскоре, разочаровавшись в благополучном исходе затеянного ею предприятия, она стала по частям выполнять ту же задачу. Остановимся прежде всего на первом из этих моментов ее внутренней политики.