- Всё сам осмотрю. Потом и двинем силу, - заявил князь.
Он велел Добрыне поднять сотню гридней в седло, сам ушел в шатер - надеть доспехи.
Вскоре, окруженный сотней молодых воинов отборной дружины, Владимир отправился обозреватъ крепостные сооружения Корсуня. До главных ворот, ведущих в гавань, было рукой подать, и князь уже рассматривал их, находясь на расстоянии, недоступном для полета стрелы. Он думал о том, что ров можно засыпать ночью, подойдя к нему под прикрытием щитов. Ночью же следовало подтащить дубовые тараны, которые надо вырубить в лесу. «А потом и пойдет работа, как до ворот доберемся», - счел Владимир.
В Корсуне в эти дни царила растерянность. Давно уже не приходили враги его под его стены, тем более такой несметной силой и такие храбрые и свирепые, как россы. В городе многие знали, что войско россов воюет на стороне императора Василия и что их мужеством было разбито под Хризанополем войско Варды Фоки. А там россов было всего шесть тысяч. Здесь же, под Корсунем, встала не одна тьма[40]. Грозная сила россов выветрила у горожан предание о налетах скифов и хазар, которые делали набеги, чтобы поживиться богатством в посадах близ торгового города. Корсуняне всегда жили в достатке и во все времена признавали над собой власть императора, но дань не платили, а добровольно слали в казну императора часть доходов.
Появление в городе отряда воинов Варды Фоки и обещание его военачальника дать полную независимость Корсуня от императора и верховодство над всей Тавридой смутили правителя Земарха и знатных вельмож. В них проросла призрачная мечта о вольной жизни, и они готовы были провозгласить Херсонесскую республику. В Корсуне начали действовать законы, отличные от византийских. Теперь всё это было под угрозой. Россы отнимут свободу, лишат безбедного житья, вольной торговли. А если город вновь попадет под власть императора Василия, то многим вельможам и самому Земарху-правителю не сносить головы за измену византийскому трону. Было над чем задуматься правителям Корсуня.
Князь Владимир по-своему понимал значение порта на важном морском пути в черноморские земли. Стоило этому городу отколоться от империи, как Судак и Кафа тоже уйдут из-под власти императора Византии, и будет потеряна для неё вся Таврида с её благодатным климатом, с изобилием сладких плодов земли по побережью и хлебными нивами степной части. Таврида кормила Византию хлебом - вот почему император Василий боялся потерять Корсунь, Кафу и Судак. Но бояться - одно, а проявить деятельность в защиту провинции - другое. Пока же Василий и пальцем не погрозил Корсуню за измену. Теперь Владимир своими помыслами и делами способствовал Василию в удержании Тавриды, и, как говорил Добрыня, это было мудрое действо великого князя. Оно открывало дорогу к породнению с императорским двором Византии, оно лишало влияния германского императора Оттона Второго на императора Василия, потому как и сам Василий тяготился навязчивостью германца. Взвесив всё это, великий князь повелел начинать штурм города и двинул дружины на крепостные стены.
И полетели ввысь стрелы россиян. Их луки были мощнее греческих, а стрелки сильнее и искуснее. Корсуняне первыми понесли урон в наступившей битве. Но воины Владимира не только пускали стрелы - туда, где крепостные стены были ниже, уже были засыпаны рвы и возведены валы, устремились на приступ дружины. Всё шло к тому, что россияне вот-вот поднимутся на стены.
Но первый день приступа, вопреки ожиданиям Владимира, успеха россиянам не принес. С восточной стороны они захватили часть стены. Однако у них не оказалось пространства для широкого штурма большими силами, и хотя воины дрались храбро, но витязи Корсуня не дрогнули перед ними, стали теснить россов со стены и одолели их. Первый приступ был отбит. В городе ликовали, но вскоре убедились, что ликование было преждевременным.
Россияне взялись поднимать валы во многих других местах, готовили штурмовые лестницы, засыпали рвы. Работа шла день и ночь. Воины тащили к стенам камни, носили в корзинах землю, в дело шло всё. Однажды воины Владимира заметили, что на главных участках, где намечался основной штурм, валы не поднимались, сколько бы земли на них ни носили. Причину скоро нашли. «Корсуняне, подкопаше стену градскую, крадяху сыплемую персть и ношах себе во град, сыплюще посреди града, и воины (Владимировы) присыпаху боле», - писали летописцы той поры. Когда князю Владимиру сказали об этом, он гневно воскликнул:
- Три года простою под стенами, но поборю непокорных!
Однако воеводы не желали стоять под Корсунем три года. Иван Путята, много хаживая по деревянным тротуарам и мостовым Новгорода, предложил сперва сделать настилы на землю из жердей и бревен, потом насыпать на них грунт.
- Тогда греки не украдут землю, - убедил он князя Владимира.
Так и поступили. Снова поднимались валы. Были сделаны сотни лестниц. Близился день большого штурма.
Как-то вечером, когда Владимир отдыхал в своём шатре, поставленном на берегу бухты, старец Григорий сказал ему:
- Сын мой, не спеши идти приступом на стены Корсуня. Судьба укажет иной, верный путь. Я уже вижу его. Наберись терпения, чему учит Всевышний, и пред тобой возжжется путеводный луч.
- Тверд ли ты в своих ясновидениях? - настороженно спросил князь.
- Господь не покинул меня в благих деяниях.
- Всели же и в меня надежду, святой отец.
- Нынче я помолюсь за тебя, и Бог укрепит твой дух.
- Я верю тебе, святой отец, и готов ждать семь дней, дабы не губить жизни сынов моих.
- Славное начало в тебе пробуждается, сын мой. Человеколюбие - символ веры нашей. Ты уже в согласии с Всевышним Творцом, - порадовался Григорий и осенил Владимира крестным знамением.
Той же ночью, когда Владимир крепко спал, Григорий покинул своё ложе и шатер, миновал княжеских стражей-рынд и ушел из военного лагеря. Он удалялся, опираясь на посох, и читал молитву. Никто, кому выпало время охранять покой воинов, не остановил Григория, но провожали его изумленными глазами, потому как над его головой сиял серебряный нимб. Когда городские ворота были совсем близко, Григорий словно растворился в ночной тьме, и больше никто из воинов Владимира не видел святого старца. Он же приблизился к полузасыпанному русичами рву, перебрался через него и постучал посохом в кованные железом ворота. За ними послышался говор, потом открылось оконце, на Григория молча уставился человек и тут же пропал, но показалась стрела. Старец отвел её рукой и произнес по-гречески:
- Дайте приют священнику. Я покинул Корсунь полтора десятка лет назад, теперь вернулся к святым отцам.
Это была правда.
Стражи осветили Григория свечой и спросили:
- Кто тебя помнит в Корсуне?
- Позовите Анастаса, священника церкви Святого Василия. В те годы он служил вместе со мной.
Стражники посоветовались между собой. Они знали протоиерея Анастаса и поверили Григорию. Да знали и то, что Анастас в эту ночь пребывал где-то на крепостной стене как рядовой воин, держа лук на тетиве со стрелой, и впустили Григория через малую боковую дверцу.
- Иди к дому, коль знаешь, где живет.
- Ведаю. Дом его при церкви и если нет Анастаса, то найду там его сестру Анастасию.
- Верно, - обрадовался старший страж. - Ноне вечером она ходила на стены, приносила воинам хлеб и вино. Скоро вновь пойдет.
- Да хранит вас Всевышний, добрые мужи.
Григорий благословил стражей, сам тихо направился в гору, к церкви Святого Василия. В пути он вспомнил отроковицу Анастасию, черноглазую, чернокосую непоседу, и молил Бога, чтобы она оказалась дома. Господь внял молитве.
Анастасия не спала, но была в заботах: укладывала в корзину хлеб, сушеные фрукты. Потом она взяла кувшин и вышла на двор, чтобы спуститься в погреб и налить вина. Когда она поднялась из погреба, то услышала стук в калитку дворика, огороженного каменной стеной. Анастасия подошла к калитке, спросила:
- Кого Бог прислал? - и расслышала старческий голос:
- Вспомни, внученька, кто держал тебя на коленях и пел псалмы на сон грядущий.
Анастасию озарило светом, она увидела загадочные голубые, как небо, глаза самого ласкового россиянина.
- Помню, дедушка Григорий, помню! - воскликнула Анастасия и распахнула калитку.
Григорий вошел во дворик, перекрестился, благословил Анастасию:
- Слава Всевышнему, что продлил дни моей жизни и дал благо увидеть тебя, моя радость.
- Славлю и я Боженьку, что послал тебя в наш дом.
Анастасия приникла к голове старца, который был теперь чуть ниже её.
- Благословен твой дом и все обитающие в нём, - ответил Григорий.
Анастасия повела священника в дом, усадила в красный угол, налила вина в глиняную чашу и подала её старцу.
- Выпей, дедушка, вино прибавит тебе сил.
Григорий пил медленно, смакуя знакомый вкус виноградного вина, а перед взором проплывали дни, проведенные в доме друга.
- Где твой брат? - спросил он.
- Анастас ушел на стены, защищать город от врагов.
- Твой брат всегда был готов защищать свободу, но нынче ей урона не будет.
- Прости, дедушка, но там, за стенами, свирепые язычники. Они испокон веку наши враги, и я иду к воинам-корсунянам, чтобы влить в них силы.
- Поверь мне, внученька, те язычники, кои за стенами города, уже отвернулись от своих идолов, они на пути к нашей с тобой вере. И придет час, когда многие из них войдут в твой храм и вознесут хвалу Всевышнему. Теперь неси пищу воинам да скажи брату, чтобы пришел до рассвета домой. Но не говори, кто его ждет. Я же пока отдохну. Покажи мне место, где прилечь.
Анастасия отвела Григория в маленький покой, где он и раньше отдыхал, показала ему ложе, уложила на него. Она вернулась в трапезную, взяла корзину, вино и ушла на городские стены. В эту предутреннюю пору к ним шли многие корсунянки, чтобы накормить воинов: мужей, братьев, сыновей.
Близился рассвет. Григорий встал, прочитал утреннюю молитву и вышел из покоя. Анастасия ещё не вернулась. Григорий ощутил беспокойство, подумал, не случилось ли что-нибудь с его другом там, на крепостной стене, не поразила ли его стрела россиянина. Он хотел выйти на двор, но в это время услышал голоса, быстро вернулся в свой покой и затаился.