ба существенное психологическое воздействие.
Германия действительно сосредоточилась на Aufsmarsch — великом походе на запад — и почти ничего не оставила для защиты своего сердца — Пруссии. Согласно стратегическому плану на Восточном фронте развернулась только одна 8-я армия под командованием Максимилиана фон Притвица унд Гаффрона, «классического» прусского генерала. В её состав входили 1, 17 и 20-й корпуса, а также 1-й резервный корпус и 1-я кавалерийская дивизия. Все они базировались в Пруссии: 1-й корпус и 1-й резервный в Кёнигсберге, гнезде Тевтонского ордена, 17-й корпус — в Данциге, 20-й — в Алленштайне. 1-я кавалерийская дивизия была приписана к Кёнигсбергу, Инстербургу и Дойч-Эйлау. Также 8-й армии были приданы разные резервные части из необученного пополнения и ландвера — приблизительно ещё один корпус. Многие солдаты были рекрутами и резервистами из этой местности, поэтому не приходилось сомневаться в том, что они окажут упорное сопротивление врагу, вторгшемуся на их родные земли.
И всё-таки по численности немецкие войска существенно уступали ударной группировке, которую русские собрали для операций в Восточной Пруссии, — 1 и 2-й армиям Северо-Западного фронта. В их составе было девять пехотных корпусов (у Притвица, напомним, всего четыре) и семь кавалерийских дивизий императорской гвардии (у немцев одна). Более того, командующий 1-й армией Павел Ренненкампф и командующий 2-й армией Александр Самсонов являлись ветеранами Русско-японской войны — тогда каждый из них командовал дивизией, а у Притвица боевого опыта не имелось. Подразделения русских были многочисленными — дивизии состояли из 16 батальонов, а не из 12, как у немцев, считавших, что большое скопление людей, зачастую недостаточно хорошо обученных, ведёт к неоправданным потерям[249]. Вот в артиллерии, особенно тяжёлой, русские противнику уступали, но снарядов у них вопреки распространённому мнению было не меньше. Правда, впоследствии стало ясно, что армии всех стран серьёзно недооценили расход боеприпасов в условиях современной войны. Русские со своей нормой в 700 снарядов на пушку не слишком отличались по этому показателю от французов, сражавшихся на Марне[250]. Но нельзя не отметить и другое — военная промышленность России быстро откликалась на нужды своей армии. Снарядов она стала получать больше, но загвоздкой оказались не только боеприпасы. У русских было много кавалерийских соединений, намного больше, чем в других армиях. Это создавало дополнительные трудности для фуражной службы и стало непосильным бременем для транспортной, которая изначально сильно уступала немецкой. Затраты на кавалерию себя не оправдывали: для передислокации к месту военных действий кавалерийской дивизии численностью 4000 человек требовалось 40 железнодорожных составов — столько же, сколько для транспортировки 16.000 пехотинцев той же самой дивизии[251].
Второй проблемой, а может быть, даже и первой были кадры российской армии. Многие молодые офицеры-дворяне, желавшие сделать карьеру, после окончания военного училища стремились не проходить все необходимые ступени служебной лестницы, а сразу поступить в Академию Генерального штаба. Младшие офицеры, часто выходцы из простолюдинов, малообразованные, не имели и достаточных военных знаний. Лев Толстой в своём описании Бородинского сражения в романе «Война и мир» без обиняков говорит, что русский офицерский корпус состоял из двух классов, которые оказались бесконечно далеки друг от друга. Огромная масса командиров рот и батальонов получала приказы от немногочисленных «кабинетных начальников» — аристократов и представителей высших слоёв общества[252]. Качества простых солдат из крестьян — храбрость, верность, исполнительность — очень часто компенсировали ошибки и промахи командиров, однако в столкновении с армиями тех стран, которые, в отличие от России, сумели искоренить неграмотность, русская пехота оказывалась в невыгодном положении. Поражения её деморализовывали. Превосходство артиллерии противника угнетало солдат, и они часто сдавались в плен, особенно если чувствовали себя брошенными или преданными[253].
Призыв «За веру, царя и Отечество!» всё ещё поднимал их в атаку, даже безнадёжную, но поражения на поле боя, как и пьянство, могли разрушить преданность полковым знамёнам и иконам.
И всё-таки тогда, в конце лета 1914 года, это были ещё хорошие воинские соединения, в пешем строю и в сёдлах приближавшиеся к границам Восточной Пруссии, — владимирский, суздальский, угличский и казанский полки 16-й пехотной дивизии, литовский, волынский и гренадерский полки 3-й гвардейской дивизии, другие гвардейцы — уланы и гусары, черноморские казаки. Впереди колонн шли запевалы, а в арьергарде двигались полевые кухни[254]. Война стала для этих солдат тяжёлым испытанием — лишь немногие понимали, зачем они маршируют на запад, но полк уже был чем-то вроде родного села. Помещика заменял офицер, и, пока на марше проводили воскресные службы, прилично кормили, был шанс выпить водки и сбегать на свидание в деревушку, около которой полк останавливался на ночь (эта атмосфера в русской армии прекрасно передана в книге Александра Солженицына «Август 1914» — части романа-эпопеи «Красное колесо»), русские солдаты с готовностью шли навстречу всем грозившим им бедам[255].
Впрочем, у них были основания чувствовать себя уверенно. Огромный численный перевес русских — 98 отмобилизованных пехотных дивизий и 37 кавалерийских — должен был убедить Ставку Верховного командования в подавляющем превосходстве над 8-й армией немцев даже после того, как были приняты меры для противостояния 40 австро-венгерским дивизиям на юге[256]. Это превосходство было бы подавляющим, если бы Ренненкампф и Самсонов лучше согласовывали свои действия. Согласно стратегическому плану фланги их армий, развёрнутые, соответственно, на запад к Кёнигсбергу и на север к Грауденцу, должны были захватить эти две крепости и взять в клещи 8-ю армию неприятеля, либо уничтожив её, либо заставив отступить. Тогда бы перед русскими войсками отрылась дорога в Восточную Пруссию и Силезию.
Первым препятствием в осуществлении согласованного наступления русских стала география. С ней, как известно, ничего поделать нельзя — приходится принимать как факт, но можно ли принять как данность непростительную нерешительность и некомпетентность? Короче говоря, полководцы императора Николая повторили ошибку, которую и до них совершали те, кто был уверен в своём подавляющем численном превосходстве, — спартанские военачальники в битве при Левктрах, Дарий в сражении при Гавгамелах, Хукер в боях при Чанселорсвилле. Они позволили более слабому противнику сконцентрировать свои силы сначала перед одной частью армии неприятеля, затем перед другой и по очереди разбить обе. Легче действительно объяснить, каким образом немцы использовали себе во благо рельеф местности. Восток этой части Пруссии в основном представляет собой равнину, но путь русской армии преградила цепь озёр, питающих реку Ангерап. Препятствие оказалось серьёзным. Сквозные проходы здесь имелись, в частности через Лётцен, но в 1914 году это был город-крепость, хотя перед обращёнными друг к другу флангами 1 и 2-й армий оказалась водная преграда длиной в 80 километров, проходившая с севера на юг и вынудившая их разделиться. Стратегически проще всего было перегруппироваться в районе Ангерапа, тоже с севера и с юга, хотя бы для того, чтобы усилиться по центру. Именно такой приказ отдал Ренненкампфу и Самсонову командующий Северо-Западным фронтом генерал Яков Жилинский[257].
Конечно, он понимал, какой шанс немцам даёт разделение двух армий, и велел позаботиться о защите флангов, однако принятые меры лишь усилили опасность, ведь Жилинский позволил Ренненкампфу усилить свой фланг на Балтийском побережье, которому ничего не угрожало, а Самсонову — перебросить войска на варшавское направление, тоже пока безопасное, и приказал одному корпусу 2-й армии держать под контролем промежуток, отделявший её от 1-й. В результате обе армии стали значительно слабее, и это не позволило им выполнить свою главную задачу[258]. Имея подавляющее превосходство — 19 дивизий против девяти, Ренненкампф и Самсонов использовали для наступления только 16 дивизий, что, впрочем, тоже немало.
Но хуже, значительно хуже было то, что соединения Ренненкампфа и Самсонова прибыли на исходные позиции с разницей в пять дней. 1-я армия пересекла границу Восточной Пруссии 15 августа, что было очень похвально, поскольку немцы и французы только заканчивали сосредоточивать свои силы на западе, а 2-я вышла на этот рубеж лишь 20 августа. Напомним, армии разделяли 80 километров озёр, три дня марша, и ни одна из них не могла быстро прийти на помощь другой, попади та в затруднительное положение, — в него скоро попадут и Ренненкампф и Самсонов, хотя они ещё об этом не подозревали.
Восточный фронт, 1914–1918 гг.
Исход дела решило превосходство немецкой разведки над разведкой противника. Несмотря на то что русские знали о своём численном превосходстве над немцами, их средства обнаружения неприятеля были несовершенными. Русская кавалерия, столь многочисленная, не стремилась проникнуть в глубь территории противника, а встретив сопротивление, кавалеристы предпочитали спешиваться и формировать огневой рубеж. Авиация российской армии насчитывала 244 самолёта и была второй по численности в Европе, но обнаружить передвижение немецких войск пилоты не смогли[259]