I
Варшава – вот исходная точка операций немецких войск. Район их – треугольник, один из катетов которого неровными уклонами протягивается от пункта против Сохачева (на левом берегу Бзуры) на Скерневицах, другой – Скерневицы – Лович, и гипотенуза соединяет Лович – Сохачев.
Бзура – вот грань, которую немцам нужно перейти во что бы то ни стало. Я уже писал в одном из прошлых писем о той роли, которую играет, может сыграть и, по последним данным, уже сыграла эта небольшая, по существу маловодная речка в истории вторичного наступления германских войск на Варшаву. В том постоянно меняющемся, не поддающемся никакому предварительному учету взаимоотношений двух сил, которое делает погоду войны, трудно что-либо предсказать. Поэтому будет вполне понятно чувство удовлетворения, испытываемое человеком, нашедшим те или иные данные в настоящем, чтобы с большей или меньшей вероятностью указать этапы будущего.
Пишущий эти строки имел в своем распоряжении основание треугольника событий, которые, по его мнению, должны были последовать на этих днях, и два прилежащих угла. С большей или меньшей вероятностью он пытался установить, продолжив стороны прилежащих углов, где упадет вершина треугольника.
В том прошлом письме, описывая поступательное движение германских корпусов вплоть до позиции против Сохачева на левом берегу Бзуры, я говорил о том, что здесь может разыграться драма, имевшая уже однажды место в данной кампании, на Немане у Друскеник. Стоит немцам сделать попытку перехода где-либо выше или ниже Сохачева по течению реки, как их постигнет участь тех соотечественников, трупы которых выплывали в нижнем течении Немана через полтора месяца после знаменитой переправы.
II
12 декабря два немецких полка сделали эту попытку.
Перед этим (с вечера) как артиллерийская, так и ружейная стрельба совершенно прекратились. Явление совпало с католическим Рождеством. Возможно было предположить, что первое является результатом второго. Известно, что в германской армии насчитывается около тридцати пяти процентов католиков. Сидевшие в укреплениях на правом берегу православные сначала так было и порешили:
– Оно известно, тоже, чай, не без Бога живут… Конечно, тоже, как полагается, праздник свой имеют. Что ж, пущай себе, чего ж им мешать, наше дело – с уважением чтобы, потому кажнему своя вера дорога!..
Накануне кружившийся над русским расположением аэроплан, вместо обычных бомб, разбрасывал пестрые бумажные листки. В них говорилось о том, что, в виду наступающего сочельника, завтра стрельбы не будет. Православный, высиживавшийся в окопе, в значительной степени заваленном неожиданным снегом, покряхтывал, поддерживая настывшую винтовку, и соглашался:
– Оно конешно… Кажнему свое дорого… Чай, мы не без понятия, и начальство тоже разбирает – что к чему. Нам что? Не стрелять, так не стрелять, пущай твоя душа праздничку радуется!..
Так рассуждал православный, всем своим существом воспринимавший права другого человека, против которого он «орудует винтовкой», на его праздник. Но другой православный, умудренный практикой этой войны, видевший своими глазами, как немцы палят в Красный Крест, как, спрятав у себя за спиною целый отряд стрелков, они поднимают руки и коварно заявляют о своем желании сдаться в плен, дабы приманить к себе доверчивых русских солдат и в самый последний момент открыть по ним огонь из винтовок – этот другой православный, с обер-офицерскими и штаб-офицерскими погонами на плечах, озабоченно хмурился и простуженным, охрипшим от командного крика, сырости и холода, голосом ворчал:
– Гм… конечно, само собой разумеется – праздник… Сами говорят, можно сказать, демонстративно заявляют!.. А все-таки… Кто его знает, народ лукавый, примеров тому не искать стать! Как бы чего не вышло, – на всякий случай… Эй, Воронков! Распорядись-ка, любезный, чтобы на флангах окопа пулеметы были в порядке, людям раздать патроны полным комплектом, но…
Штаб или обер-офицерский указательный палец занимал вертикальную позицию между штаб- или обер-офицерским носом и носом фельдфебеля Воронкова и начинал предупреждающе качаться из стороны в сторону:
– Н-н-но, смотри у меня! – хрипел осипший голос. – Без приказания – ни од-но-го выстрела!!! Слышишь? Ты отвечаешь, понял? Может, и действительно – праздничным делом, кто их знает…
– Известно, вашевысокородь, чай, тоже не без Бога живут… – почтительно соглашался Воронков.
– Кто его знает, я ему в душу не глядел… Так понял, значит: ни-ни! Но чтобы все на чеку, соображаешь?
– Слушаюсь, вашевысокородь!..
Соответствующие распоряжения были отданы. Разлитое вино стояло в стаканах. Скоро пришли и те, кто должен был его выпить.
III
Ночью немецкие понтонеры пригнали с нижнего течения плоты. Они выстраивались вдоль левого берега один за другим, протягиваясь на далекое пространство. Саперы, понтонеры и всякие другие специалисты всю ночь ползали по ним, что-то связывая, что-то укрепляя. Когда наступил синий зимний рассвет, – плоты стали медленно поворачиваться поперек реки.
– Ах, нехристи! – изумлялся засевший на правом берегу православный, осматривая затвор винтовки и вдавливая в магазин новую обойму. – Вот нехристи-то… Сами же заявление кидали, а гляди, что делают!.. Ладно же!
Плоты заняли соответствующее положение и… два полка двинулись встречать Рождество. Им дали дойти до половины реки. Они шли, уверенные в своей безопасности, потому что ведь они сделали заявление, чтобы не стрелять. К тому же эти дикари – русские, называющие какие-то бумажонки международными договорами, эти сибирские медведи ведь совершенно не знают великого дела войны и не могут разгадать простой военной хитрости!..
Они шли, и когда дошли до половины, приготовленное вино опрокинулось на них. Вершина треугольника, которую я имел в виду, начала падать в намеченную в одном из прошлых писем точку…
Первой ударила по вымеренному расстоянию артиллерия. Потом подхватили, выстукивая торопливую бесконечную дробь, пулеметы. Потом в концерт вступили винтовки стрельбой пачками. Потом на служащих мостами плотах все смешалось, и случилось то, что в таких случаях называется паникой. Повторилась, в меньшем, конечно, масштабе, история перехода Немана. Германские солдаты падали толпами. Даже легко раненные попадали в ледяную декабрьскую воду и тонули. Тяжело раненные, растоптанные ногами запнувшихся в переходе, гибли в той общей сумятице, которую вызвал неожиданный обстрел. Немцы бросились назад, но шрапнель осыпала тот берег, и пройти эту линию смерти представлялось невозможным. Многие кинулись вперед, не в атаку, о, нет, тут уж было не до атаки, когда убийственный, губящий огонь рвал людей сотнями, не в атаку, а бросив винтовки, с поднятыми руками – в плен.
IV
Результаты этого дела почтенны с точки зрения войны. Более трех тысяч немецких солдат погибло совершенно. Одни из них были пронизаны пулеметами и умерли тут же, другие, раненные шрапнелью, попадали в воду, и Бзура несет, медленно крутя, их бездыханные тела, третьи нашли свой конец под коваными сапогами своих же соратников, кидавшихся из стороны в сторону на узком плоту, заваленном трупами и ранеными.
А третьи… Я имел возможность беседовать с двумя представителями этой третьей категории.
На одном из медицинских пунктов большой общественной организации, делающей различие между раненными русскими и немцами только в том, что первыми осматриваются и перевязываются до последнего раненного в палец солдата свои, а потом уже «они», в одном из пунктов я встретил германского офицера. Он был ранен в бок и голову (он представлял некоторое исключение из этой третьей группы: бросился вперед с обнаженным палашом, думая личным примером воодушевить своих подчиненных).
Ружейные пули пронизали его, но все же он нашел в себе силы добежать до вражеского берега, до последней минуты сознания надеясь поднять на штурм солдат. Он упал и не знал результатов попытки, за которую так дорого поплатился. Персонал пункта, заваленный в тот день ранеными, не имел даже времени расспрашивать, где и когда кто ранен, – люди в непрерывной работе проводили вторую ночь без сна. На мою долю выпала задача выяснить положение вещей раненому офицеру.
Он был молод, несколько по-военному суров, и какая-то глубокая серьезная печаль чудилась мне на дне его карих, чуть прижмуренных глаз. Эту печаль подмечал я часто у тяжело раненных, безнадежно больных людей, которые не хотят об этом думать, но не могут обмануть темное предчувствие близкого конца. При моих словах офицер чуть-чуть больше сдвинул брови. Потом, очевидно, желая перевести разговор, спросил, как думают русские, когда кончится война.
На такие вопросы отвечать вообще трудно. Я пожал плечами и в общих фразах ответил, что, как русское общество, так и само правительство, учитывая свои силы, готовность к войне и прочее, исходят из расчета на полтора – два года…
Офицер вдруг сел на носилках, служивших ему койкой, и, морщась от боли, вызванной неожиданным движением, прямо глядя в глаза, переспросил:
– Как? Полтора – два года? Вы шутите…
Я пожал плечами.
– Но ведь это совершенно невозможно! – продолжал он. – Полтора года!.. Я имею самые точные сведения, что едва мы только возьмем Варшаву, как мир будет заключен!.. Полтора года – это ни одна страна не может выдержать!..
Я привел ему несколько цифр. Сказал о том, что в России имеются еще неиспользованные войной наборы, ополчение, несколькими словами охарактеризовал ему финансовое положение страны.
Он медленно, подавляя сжатыми зубами стон, отклонился на подушку, сложил руки на одеяле и закрыл глаза:
– Но Германия, Германия!.. Это совершенно невозможно: полтора года!..
Этот офицер на французском фронте был награжден Железным Крестом.[63] Он ревниво берег его, держа в руках даже во время перевязки, и видно было, что это – самая ценная вещь, которую он сейчас имеет. Война оторвала его от всего, что он считал ценностью до тех пор, дав ему взамен небольшой крест – символ его отваги. После разговора со мною он повертел крест в руках и равнодушно отложил его в сторону. Никакая отвага не имела смысла при подобном положении дел. Накануне в моих руках был приказ по «действующей в русской Польше германской армии», подписанный Вильгельмом. Заключительный фразы его были о том, что «если вы, мои верные солдаты, не возьмете теперь Варшавы, я буду вынужден заключить позорный для Германии и для меня мир…»
Жертвующей своей жизнью человек хотел верно выполнить приказание. Случайно проезжавший мимо другой человек разбил его иллюзии о скором мире, о близком конце войны.
Когда я выходил из той комнаты, где лежал раненный офицер, он прикрыл глаза и сделал вид, что дремлет.
V
Другой пленный был несколько иного темперамента. Первое время он сидел, недоверчиво и подозрительно оглядываясь, вздрагивая при каждом появлении нового человека. Когда ему делали перевязку довольно мучительной, но совершенно не угрожавшей жизни раны, он плакал, просил оставить его, говорил о том, что его не зачем мучить, ему все равно. После перевязки он сразу повеселел, закурил папиросу и стал лихорадочно быстро рассказывать. Мы узнали, что он – приказчик из магазина в Дрездене, что ни он, никто из его родных и знакомых давно уже не хочет никакой войны, что сам лично он ничего не имеет против русских, этих безумно богатых, бросающих деньги людей, которых он видел у себя в Германии. В заключение он спросил, правда ли, что его не будут вешать. И, узнав, что это правда, еще больше развеселился. Потом спросил, куда его повезут.
Я сказал, что сначала в Варшаву, а потом во внутренние губернии. Он сделал лукавое лицо и засмеялся:
– В Варшаву? О, какие русские хитрые! В Варшаву! Но ведь я уже и так в Варшаве!..
Пришлось объяснить ему ошибку: от Сохачева, в котором происходил этот разговор, до Варшавы верст 50.
– Но, позвольте, нам сказали, что как только мы перейдем реку, так сейчас и Варшава… Реку же мы пытались перейти!..
Пришлось и в этом его разочаровать. Ту реку, о которой он думал, немцам вряд ли придется переходить. Он покачал головой, вздохнул и поник.
Общая тяжелая мысль о том, что конец еще не скоро, что к тысячам жертв должны присоединиться еще тысячи, объединила в одном настроении этого веселого, жизнерадостного приказчика с суровым, принципиально жертвующим собой офицером, дорожащим Железным Крестом.
И там, за вздрагивающими огненными зарницами, орудийными выстрелами, линией – страшной линией смерти, разделяющей две стихии, эта мысль растет и ширится, и все труднее и труднее немецким штабам двигать вперед скованную железной дисциплиной массу…