солдаты его понимают. Федоров и Дубенский съездили к Иванову в его вагон и советовали ему поговорить с государем за обедом. Гофмаршала уже предупредили, чтобы устроил место Иванову около государя. Иванову, видимо, льстило получить проектируемую командировку. И, не понимая, что, в сущности, происходит в Петрограде, Иванов соглашался с собеседниками о приемлемости для него такого поручения.
Перед самым чаем государь получил длинное успокоительное письмо от императрицы, полное домашних житейских подробностей. О нем сказано выше.
С письмом был прислан кусочек дерева с могилы Распутина. «Он умер, чтобы спасти нас», — писала царица про старца.
Чай прошел без каких-либо разговоров о петроградских событиях. После чая, в 19 часов 6 минут, государь послал царице такую телеграмму: «Сердечно благодарю за письмо. Выезжаю завтра в 2 часа 30 минут. Конная гвардия получила приказание немедленно выступить из Новгорода. Бог даст, беспорядки в войсках скоро будут прекращены».
Конной гвардией в данном случае государь называл запасные эскадроны всех гвардейских полков, которые были расположены в Кричевицких и Муравьевских казармах Новгородской губернии. Ясно, что телеграмма базировалась на данных телеграммы Хабалова. Словами «Конная гвардия» государь успокаивал царицу.
Тогда же государь написал царице коротенькое письмо, объяснив, что оно будет последним. В нем было, между прочим, сказано: «После вчерашних известий из города я видел здесь много испуганных лиц. К счастью, Алексеев спокоен. Но полагает, что необходимо назначить очень энергичного человека, чтобы заставить министров работать для разрешения вопросов продовольственного, железнодорожного, угольного и т. д. Это, конечно, совершенно справедливо. Беспорядки в войсках происходят от роты выздоравливающих, как я слышал. Удивляюсь, что делает Павел. Он должен был бы держать их в руках…»
Видимо, в Ставке все еще не понимали происходящих в Петрограде событий. Позже генерал Лукомский писал: «Насколько не придавалось серьезного значения происходившему в Петрограде, показывает то, что с отправкою войск с Северного и Западного фронтов не торопились».
Не торопились Алексеев, его помощник генерал Клембовский и генерал-квартирмейстер Лукомский. Было ли это с их стороны уже началом содействия революции или только преступным бездействием — сказать трудно.
Но около 8 часов вечера картина в Ставке резко изменилась. Перед обедом Алексеев получил две весьма тревожные телеграммы от Беляева, который еще утром прислал самую успокоительную телеграмму. В телеграмме, поданной в 19 часов 22 минуты, значилось:
«Положение в Петрограде становится весьма серьезным. Военный мятеж немногими оставшимися верными долгу частями погасить пока не удается. Напротив того, многие части постепенно присоединяются к мятежникам. Начались пожары, бороться с ними нет средств. Необходимо спешное прибытие действительно надежных частей, притом в достаточном количестве, для одновременных действий в различных частях города. № 197. Беляев».
В другой же телеграмме, поданной в 19 часов 29 минут, сообщалось:
«Совет министров признал необходимым объявить Петроград на осадном положении. Ввиду проявленной генералом Хабаловым растерянности, назначил на помощь ему генерала Занкевича, так как генерал Чебыкин отсутствует. № 198. Беляев».
Только теперь генерал Алексеев и его помощники поверили наконец в серьезность положения в Петрограде. Алексеев, несмотря на сильное недомогание, пошел к государю с докладом. Было решено:
1) Командировать в Петроград для прекращения бунта и беспорядков генерал-адъютанта Иванова с назначением его командующим Петроградским военным округом, которому и выехать 28-го числа с тремя ротами Георгиевского батальона, который находился в охране Ставки.
2) Выслать в Петроград от Северного и Западного фронтов по бригаде пехоты и по бригаде кавалерии и по одной кольтовой пулеметной команде.
О таком высочайшем повелении Алексеев лично передал по прямому проводу начальнику штаба Северного фронта Данилову. Было сделано распоряжение по Западному фронту, и в 22 часа 25 минут послана телеграмма Беляеву. Выходя с доклада от государя, Алексеев встретился с приехавшим на высочайший обед генералом Ивановым и просил его после обеда зайти к нему в штаб.
За обедом генерал-адъютант Иванов сидел сбоку от государя. Его величество все время разговаривал с ним. Государь казался бледнее обычного. После обеда, поговорив немного с некоторыми из приглашенных, государь сделал общий поклон и ушел в свой кабинет, куда был приглашен Иванов. Государь отдал ему повеление относительно Петрограда. Через несколько минут Иванов входил в кабинет Алексеева. Среднего роста, с седой головой и бородой лопатой, он был в ремнях, при шашке. На шее и груди белели Георгиевские кресты. Блестел золотой эфес шашки «За храбрость» с Георгиевским темляком.
Старик генерал-адъютант, взявший от жизни и службы все возможное, пришел за приказанием к своему бывшему подчиненному, тоже генерал-адъютанту и тоже украшенному двумя Георгиями, но обогнавшему его по служебному положению. Поздоровались. И Алексеев, по словам присутствовавшего там генерала Тихменева, «не садясь, как-то весь выпрямившись, подобрался и внушительным официальным тоном сказал Иванову: „Ваше высокопревосходительство, государь император повелел вам, во главе Георгиевского батальона и частей кавалерии, о движении коих одновременно сделаны распоряжения, отправиться в Петроград для подавления бунта, вспыхнувшего в частях Петроградского гарнизона“».
Иванов ответил, что «воля государя императора для него священна и что он постарается выполнить повеление государя». Тихменев вышел. Алексеев и Иванов остались наедине. Иванов, конечно, совсем не подходил к данной ему роли. Он совсем не походил на того энергичного боевого генерала, который ринулся бы на революционный Петроград и водворил в столице порядок. Алексеев, долго служивший с Ивановым, знал это лучше, чем кто-либо. И почему он провел это чисто военное назначение — является вопросом.
В 10 часов вечера, когда государь пил чай со свитой, к его величеству пришли встревоженные Фредерикс и Воейков. Государь ушел с ними в соседнюю комнату. Воейков доложил о том тревожном сообщении, которое сделал из Царского Села для доклада его величеству граф Бенкендорф, о чем сказано выше. Государь был против выезда царицы с больными детьми, но приказал передать Бенкендорфу, чтобы поезд для семьи приготовили, но до утра государыне ничего не докладывали и что сам государь ночью выедет в Царское Село.
Сообщение Бенкендорфа как бы дополняло три тревожных сообщения, полученные государем от императрицы в телеграммах того дня.
В 11 часов 12 минут императрица телеграфировала:
«Революция вчера приняла ужасающие размеры. Знаю, что присоединились и другие части. Известия хуже, чем когда бы то ни было. Аликс».
В 1 час 5 минут телеграфировала:
«Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Много войск перешло на сторону революции. Аликс».
И наконец, в 9 часов 50 минут телеграфировала:
«Лили провела у нас день и ночь. Не было ни колясок, ни моторов. Окружной суд горит. Аликс».
Все вместе давало полную картину катастрофы, а фраза «Уступки необходимы» указывала на революционное значение происходящего.
Воейков передал Бенкендорфу повеление государя, сделал соответствующие распоряжения о снаряжении императорских поездов и доложил Алексееву о предстоящем отъезде его величества. Тут у него произошло недоразумение, о котором генерал Воейков пишет:
«Затем я прошел к генералу Алексееву предупредить о предстоящем отъезде его величества. Я его застал уже в кровати. Как только я сообщил ему о решении государя безотлагательно ехать в Царское Село, его хитрое лицо приняло еще более хитрое выражение и он, с ехидной улыбкой, слащавым голосом, спросил меня:
— А как же он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь?
Хотя я никогда не считал генерала Алексеева образцом преданности государю, но был ошеломлен как сутью, так и тоном данного в такую минуту ответа. На мои слова:
— Если вы считаете опасным ехать, ваш прямой долг мне об этом заявить, — генерал Алексеев ответил:
— Нет, я ничего не знаю, это я так говорю.
Я его вторично спросил:
— После того, что я от вас только что слышал, вы должны мне ясно и определенно сказать, считаете ли вы опасным государю ехать или нет?
На что генерал Алексеев дал поразивший меня ответ:
— Отчего же. Пускай государь едет… Ничего…
После этих слов я сказал генералу Алексееву, что он должен немедленно сам, лично пойти и объяснить государю положение дел. Я думал, что если Алексеев кривит душою передо мною, то у него проснется совесть и не хватит сил слукавить перед лицом самого царя, от которого он видел так много добра.
От генерала Алексеева я прямо пошел к государю, чистосердечно передал ему весь загадочный разговор с Алексеевым и старался разубедить его величество ехать при таких обстоятельствах. Но встретил со стороны государя непоколебимое решение во что бы то ни стало вернуться в Царское Село.
При первых словах моего рассказа лицо его величества выразило удивление, а затем сделалось бесконечно грустным. Через несколько минут к государю явился генерал Алексеев и был принят в кабинете» (Воейков В. Н. С царем и без царя).
Алексеев советовал государю не уезжать, но безуспешно. После ухода Алексеева государь поручил Воейкову переговорить по проводу с Беляевым и узнать, что делается в Петрограде. Воейков пошел в аппаратную, вызвал Беляева и узнал от него, что все власти растерялись, положение катастрофическое и, если не будет вмешательства войск со стороны, революция одолеет. Что касается нападения толпы на Царское Село, то эти сведения идут от Родзянко.
Полученные сведения Воейков доложил его величеству. Сам Воейков был очень взволнован и нервничал. От своего особого отдела, от полковника Ратко он не получил в этот день никакой информации. Из разговора с Беляевым он понял причину такого молчания. Ратко получал сведения от Охранного отделения. Но последнее окончило свое существование, и его начальник исчез со служебного горизонта. За ним исчез и министр внутренних дел.