К несчастью, генерал Кисляков был одним из изменников в Ставке. Он стоял на стороне революции. Еще не так давно перед тем он старался совратить на сторону заговора одного из видных чинов, причастных к Министерству путей сообщения.
Получив приказание, генерал Кисляков пошел с личным докладом к Алексееву и убедил Алексеева отменить сделанное распоряжение. Несколько часов спустя железные дороги были уже во власти революционного правительства. То, чего не сделал генерал Алексеев, блестяще выполнил, но только во славу революции, инженер Бубликов. Такова предательская роль генерала Кислякова и первый акт содействия революции со стороны генерала Алексеева, нам известный.
В 7 часов вечера с минутами Алексеев вновь телеграфирует Рузскому и Эверту — какие войска им надлежит направить в Петроград, если того потребуют обстоятельства.
Как видно, до вечера 28-го числа высшее командование Ставки вполне разделяло взгляд государя, что восстание надо подавить, и принимало нужные меры. В продолжение всего дня в Ставку поступали телеграммы из разных официальных источников из Петрограда, и сомнений в том, что именно там происходит, не являлось. В Могилеве даже передавали слух, что государь убит в пути.
Но поздно вечером 28 февраля к генералу Алексееву начинают поступать сведения по прямому проводу из Петрограда непосредственно от Родзянко. Родзянко освещает происходящие в Петрограде события по-своему. Ведь он-то, Родзянко, уже революционер и даже возглавляет революционное правительство. Родзянко говорит, что в Петрограде необычайное возбуждение против государя — лично. Что для спасения положения вообще, для спасения династии и монархии необходимо отречение государя в пользу наследника. Что присылка войск для подавления движения пользы не принесет и поведет лишь к кровопролитию и увеличению анархии.
Все, что говорит Родзянко, есть логическое продолжение его телеграмм в Ставку государю. Тон Родзянко горяч и убедителен. Эти переговоры Родзянко с Алексеевым сдвинули Алексеева на сторону революции. Он высказал принципиальное согласие на отречение государя в пользу наследника. «Генерал Алексеев примкнул к этому мнению» — так сообщал на следующий день Родзянко про эти переговоры членам Временного комитета (Шульгин В. В. Дни).
И в ночь на 1 марта Алексеев круто меняет свое отношение к происходящей революции. Он начинает помогать ей. Он начинает исполнять то, в чем убеждали его приезжавшие к нему в Севастополь общественные деятели-заговорщики.
В 1 час 15 минут ночи на 1 марта Алексеев послал вдогонку генералу Иванову ту проникнутую идиллией, основанную на лживой информации телеграмму № 1833, которая приведена в главе 38.
Копия этой телеграммы с часу до трех с половиной часов ночи рассылается всем главнокомандующим. Ложь внушается главнокомандующим, и за нее ведется агитация. Те, кто знаком с воинской дисциплиной, поймут хорошо, какое впечатление должна была произвести на главнокомандующих эта телеграмма начальника штаба Верховного главнокомандующего.
Телеграмму революционного комиссара Бубликова по железным дорогам Ставка приняла спокойно, и генерал-квартирмейстер Лукомский наивно говорил, что «она не страшна, ибо призывает к порядку». Самого же Бубликова Ставка именует «министром», чего тот не удостаивается даже от сотоварищей по революции.
К телеграммам Родзянко о захвате власти генералы Ставки относятся спокойно. С главой революционного правительства Алексеев дружески беседует по прямому проводу.
1 марта генералом Алексеевым с ближайшими помощниками была составлена телеграмма государю с ходатайством о даровании ответственного министерства и об издании об этом акта, который бы успокоил население, но не знали, куда послать ее. Ставка, обладая всею полнотою власти, даже не знала, где находится государь. И это в то время, когда революционная власть в лице энергичных инженеров Бубликова и Ломоносова уже овладела движением императорских поездов. Таков был результат предательства генерала Кислякова и уступчивости Алексеева.
В 11 часов утра телеграфная связь Ставки с Царским Селом была прервана, прервано и радио, по распоряжению полковника Энгельгардта. Все телеграммы из Ставки для Царского Села и Петрограда приказано было направлять в Государственную думу по прямому проводу, где был установлен аппарат Юза.
Около часа в управлении железных дорог, у генерала Тихменева, переговорами со Псковом узнали наконец, что литерные поезда, повернув обратно, идут к Пскову.
В 4 часа 5 минут дня помощник Алексеева генерал Клембовский получил телеграмму из Пскова от генерала Данилова о том, что ввиду ожидающегося через два часа проследования через Псков поезда «литера А» генерал Рузский просит ориентировать его срочно — откуда у Алексеева сведения, заключенные в телеграмме № 1833. Понимая всю лживость успокоительной телеграммы № 1833, Рузский, не любивший Алексеева, не постеснялся дать понять Ставке недоверие к сообщенным сведениям.
Узнав теперь, где находится государь, Алексеев начинает действовать непосредственно на государя в направлении, желательном для возглавителей революции. Алексеев и Лукомский теперь главные пособники революции.
В 3 часа 58 минут дня от генерала Алексеева была принята в Пскове телеграмма для государя (№ 1847). Сообщив в ней донесение генерала Мрозовского о начавшихся в Москве беспорядках и забастовках, Алексеев докладывал:
«Беспорядки в Москве, без всякого сомнения, перекинутся в другие большие центры России, и будет окончательно расстроено и без того неудовлетворительное функционирование железных дорог. А так как армия почти ничего не имеет в своих базисных магазинах и живет только подвозом, то нарушение правильного функционирования тыла будет для армии гибельно, в ней начнется голод, и возможны беспорядки. Революция в России, а последняя неминуема, раз начнутся беспорядки в тылу, — знаменует собой позорное окончание войны со всеми тяжелыми для России последствиями. Армия слишком тесно связана с жизнью тыла, и с уверенностью можно сказать, что волнения в тылу вызовут таковые же в армии. Требовать от армии, чтобы она спокойно сражалась, когда в тылу идет революция, невозможно.
Нынешний молодой состав армии и офицерский состав, в среде которого громадный процент призванных из запаса и произведенных в офицеры из высших учебных заведений, не дает никаких оснований считать, что армия не будет реагировать на то, что будет происходить в России. Мой верноподданнический долг и долг присяги обязывает меня все это доложить Вашему Императорскому Величеству. Пока не поздно, необходимо принять меры к успокоению населения и восстановить нормальную жизнь в стране.
Подавление беспорядков силою, при нынешних условиях, опасно и приведет Россию и армию к гибели. Пока Государственная дума старается водворить возможный порядок, но если от Вашего Императорского Величества не последует акта, способствующего общему успокоению, власть завтра же перейдет в руки крайних элементов и Россия переживет все ужасы революции. Умоляю Ваше Величество, ради спасения России и династии, поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему образовать кабинет.
В настоящее время это единственное спасение. Медлить невозможно, и необходимо это провести безотлагательно.
Докладывающие Вашему Величеству противное, бессознательно и преступно ведут Россию к гибели и позору и создают опасность для династии Вашего Императорского Величества. № 1847. Генерал-адъютант Алексеев».
Из Ставки просили доложить Рузскому, не будет ли признано возможным послать навстречу офицера Генерального штаба, который бы мог доставить эту депешу.
В 5 часов 40 минут генерал Клембовский передал по проводу генерал-квартирмейстеру Болдыреву следующее:
«Наштаверх[168] и великий князь Сергей Михайлович просят главнокомандующего [фронтом] всеподданнейше доложить Его Величеству о безусловной необходимости принятия тех мер, которые указаны в телеграмме генерала Алексеева его величеству, т. к. им это представляется единственным выходом из создавшегося положения.
Так как главнокомандующий, по-видимому, держится тех же взглядов, как и Наштаверх, то исполнение просьбы их не представит затруднений для него и, может быть, закончится успешно.
Великий князь Сергей Михайлович, со своей стороны, полагает, что наиболее подходящим лицом был бы Родзянко, пользующийся доверием. Передайте, пожалуйста, все это на вокзал главнокомандующему, по возможности безотлагательно до прихода поезда».
В Ставке у высшего командования была паника. Ставка, не сумевшая поставить, хотя бы только удовлетворительно, дело внутренней разведки и информации, продолжала пребывать в полном незнании и непонимании того, что происходит в Петрограде. Мы уже видели, что ее несколько дней «верноподданнически» обманывал Беляев. Теперь ее уже революционно морочил Родзянко. Ставка не имела никакого понятия, что представлял собой в это время Родзянко, и верила в его искренность и деловитость, в чем Алексеев раскается (и засвидетельствует это) на следующий же день после отречения [государя].
В 4 часа 59 минут из Ставки сообщили для доклада государю, что в Кронштадте беспорядки, а Москва охвачена восстанием и войска переходят на сторону мятежников. Что начальник Балтийского флота адмирал Непенин признал Временный комитет. Ставка сообщала также, что сведения телеграммы № 1833 (известная идиллия о спокойствии в столице, составленная по различным источникам, «считающимся достоверными») не верны.
В 5 часов 53 минуты из Ставки была передана для государя телеграмма адмирала Русина, что в Кронштадте анархия, славный командир порта убит, офицеры арестованы. Русин передавал телеграмму Непенина, в которой последний докладывал государю «свое искренне убеждение в необходимости пойти навстречу Государственной думе, без чего немыслимо сохранить в дальнейшем не только боевую готовность, но и повиновение частей».
Таковы были доклады и сведения, сообщенные из Ставки в Псков генералу Рузскому, перед приездом туда государя императора.