н был уехать к себе в Покровское.
Вскоре меня командировали на Брянский завод, куда должен был приехать государь. 4 апреля государь выехал в Ставку, и о Распутине с его скандалом как бы забыли. Царица же все последнее время лежала, жалуясь на сердце.
Глава 8
Апрель 1915 года. — Седьмая поездка государя на фронт. — Вызов меня с Брянского завода в Ставку. — Поездка государя в Галицию. Мой предварительный выезд туда. — Галиция. — Настроения. — Во Львове. — Генерал-губернатор граф Бобринский. — Затруднения в охране. — Риск. — Генерал Веселаго. — Государь на станции Броды. — Проезд 9 апреля на автомобилях во Львов. — Речь архиепископа Евлогия. — Во дворце. — Речь государя. — 10 апреля в Самборе у генерала Брусилова. — Железные стрелки. — Пожалование Брусилову звания генерал-адъютанта. — Брусилов целует руку государю. — Смотр 3-го Кавказского корпуса в Хырове. — Восторг солдат. — В Перемышле. — Осмотр позиций 11 апреля. — На господствовавшем над всей местностью холме. — Восторг от побед нашей армии. — Возвращение во Львов. — Отъезд в Броды. — Расставание с великим князем Николаем Николаевичем 12 апреля. — Пожалование великому князю сабли «За присоединение Червонной Руси». — Отъезд на Юг
Только что успел я перезнакомиться с администрацией завода, как получил телеграмму от дворцового коменданта [с требованием] возвращаться немедленно в Ставку, где находился государь, делавший свою седьмую поездку по фронту. Вернувшись в Барановичи, я получил приказание выехать немедленно со своим отрядом в Галицию, во Львов, явиться к генерал-губернатору Бобринскому и принять все нужные меры охраны ввиду приезда в Галицию его величества. Я был поражен.
Как, государь поедет во Львов? В город, только что занятый у неприятеля, где мы ничего не знаем. Как же можно так рисковать? Да еще во время войны. Ведь это безумие. Генерал Воейков был вполне согласен со мной, что поездка эта весьма рискованна, что меры приходится принимать наспех, но такова воля государя. Поездка придумана Ставкой. Предложена государю великим князем [Николаем Николаевичем]. Ставка брала на себя всю организацию поездки, и настолько, что из царского гаража брали только один автомобиль лично для государя. Великий князь, генерал Янушкевич и князь Орлов придумали и провели эту поездку. Когда великий князь получил согласие государя на эту поездку, он, выйдя из вагона его величества, с торжествующим видом объявил генералу Воейкову, что государь изволил согласиться на поездку, но чтобы дворцовый комендант не беспокоился, так как штаб уже все предвидел и все подготовил для поездки.
Несколько минут спустя государь передал Воейкову о своем согласии поехать в Галицию, сказав, что великий князь очень настаивал на безотлагательной поездке. Когда генерал Воейков пошел разговаривать с Янушкевичем о том, что сделано штабом по поводу поездки, то, по красочному выражению генерала, он «увидел только палец Янушкевича, показывающий на плане Галиции маршрут следования государя, и на этом вся подготовка штабом поездки оказалась оконченной».
Поговорив еще с генералом и доложив, что, по моему мнению, можно будет сделать там, в завоеванной стране, я скрепя сердце пошел делать нужные распоряжения. Повидав затем еще кое-кого из чинов штаба и осветив себе еще более настоящий момент, я ночью уже выехал со своим отрядом в Галицию в специальном, данном Ставкою, поезде.
В сущности говоря, поездка государя вызывалась следующими соображениями, о чем тогда, конечно, держалось в строгом секрете. По плану главнокомандующего Юго-Западным фронтом Иванова, вернее, по плану его начальника штаба Алексеева, победоносное занятие нашими войсками Галиции должно было закончиться перевалом через Карпаты и занятием Венгрии. К началу апреля 3-я армия генерала Ратко-Дмитриева овладела главным Бескидским хребтом, а корпуса 8-й армии Брусилова стали спускаться с главного хребта. Ставка, относившаяся сначала к проектам Иванова и Алексеева осторожно, стала наконец на ту точку зрения, что отныне главный центр действий надо перенести на Юго-Западный фронт, что надо идти на Венгрию.
Предполагалось энергичное наступление по всему фронту.
6 апреля были отданы соответствующие указания, и было решено, что перед наступлением государь посетит Галицию, куда и выедет 8-го числа. Под большим секретом передавали, что генерал Данилов не разделяет этого плана, но что Янушкевич и великий князь стоят за него. Истинным же автором плана вторжения в Венгрию считали секретного и безответственного советника генерала Алексеева его друга, генерала Борисова. Но оба они уже были переведены на Северо-Западный фронт, и задуманное и начатое ими предприятие пришлось осуществлять уже другим лицам.
Занятие нашими войсками Галиции и разгром австрийских армий очень всколыхнул наше национальное чувство, напомнил нам о нашей родной колыбели всего славянства — Карпатах, напомнил о Червонной Руси, о наших братьях по вере и крови, томившихся под австрийским игом. Туда полетели более экспансивные националисты, члены Государственной думы. Туда обратил взоры Святейший синод.
Все только и говорили о возвращении России древних родных областей с русским населением, которое старались ополячить, но которое, как думали, остается в душе русским.
Двести лет тому назад католические ксендзы с продажными элементами из местного дворянства выдумали униатское вероисповедание, а в последние десятилетия продажные профессора из малороссов по указке австрийского Генерального штаба стали выдумывать новые названия для населяющего Галицию русского простого народа. Всякие Грушевские и иные выходцы из Киевского университета разрабатывали, по австрийской указке, теорию украинской самостийности, выдумывали разные «мовы», а забитый простой русский галичанин продолжал хранить в сердце мысль о национальном освобождении, что связывалось с мыслью о Белом Царе.
И когда русские войска победоносно продвигались по Галиции, бежал поляк, уходил немец, но простой народ встречал русского солдата как своего родного, как освободителя. А соседние с Почаевской лаврой приходы толпами приходили к настоятелю монастыря, прося присоединить их снова к родной православной церкви. Начался массовый переход простолюдинов-униатов в православие, и к весне 1915 года перешло до ста приходов, и лишь недавно, с месяц назад, в старом русском Львове, переделанном в Лемберг, в устроенной из манежа церкви архиепископ Евлогий, назначенный в Галицию, впервые после двухсот лет, служил перед десятитысячной толпой народа Христову заутреню. Для львовских галичан то было воистину Христово Воскресение.
Все это знал я. Все эти мысли навязчиво беспокоили меня, пока поезд нес меня к этим старым русским землям. Но вот и они, политые русской кровью, места. Скверные галицийские вагоны. Отвратительный железнодорожный путь. Поезд подозрительно пошатывается. Едем по Галиции.
Прибыв во Львов, я представился генерал-губернатору графу Бобринскому. Граф приветливо встретил и просил меня делать что надо, сказав откровенно, что в мерах охраны он не компетентен. Он был поражен предстоявшим приездом государя. Еще лишь на днях, в Ставке, государь сказал ему, что в этом году он не приедет во Львов, и уверенный в этом граф даже не привез с собою парадной формы, и вот, вдруг… Кто все это надумал?
Военным губернатором был назначенный из Киева полковник Шереметев, обещавший любезно всяческое содействие. Полицмейстером оказался старый знакомый по Киеву, полковник Скалон, находившийся в полном нервном расстройстве. Он откровенно заявлял, что ничего не знает, что в городе делается, и со слезами просил спасти положение и выручить его. Пришлось прежде всего успокоить его, убедить начать работать, сделать все возможное, а там что Бог даст.
Взвесив всю, весьма неблагоприятную, местную обстановку, приняв во внимание, что на пути государева проезда по городу хотя и будут выставлены все наличные в городе войска, но будет допущено и все население, которого никто не знает, я увидел, что мой небольшой отряд охраны, взятый из Ставки, потеряется, как песчинка, в этих десятках тысяч населения. О серьезности охраны нашими силами, при такой обстановке, нечего было и думать. И невольно мысль обращалась к тем, кто толкнул государя на эту поездку, толкнул на риск очутиться среди моря неизвестного люда, среди войны, когда рядом с самыми преданными царю славянами окажутся и сознательные немцы-патриоты.
Все может быть, все может статься. Я знал, что все эти шпалеры войск по пути проезда — лишь красивая декорация, так как, увидев царя, солдаты будут в таком восторженном экстазе, будут настолько поглощены созерцанием царя, что, при нешироких улицах, при недостатке полиции и охраны позади войск, в толпе энергичный преступник всегда сумеет броситься через строй по направлению царского экипажа. А нашей силы так мало! Приходилось импровизировать.
Я поехал к начальнику гарнизона генералу Веселаго. С симпатичнейшим веселым генералом, любителем балета, я познакомился еще во время Романовских торжеств в Ярославле. Он рассказывал мне тогда, что хороший генерал должен уметь играть даже на барабане. Я выяснил генералу трудность моего положения, как ответственного за охрану государя, и просил помочь мне. Я просил его дать мне в полное распоряжение 500 унтер-офицеров без винтовок, разъяснив ему, что они будут распределены по пути царского проезда вместе с моими чинами охраны в форме и, действуя под руководством моих чинов, должны будут нести охрану.
Генерал с радостью схватился за мою мысль и выразил полную готовность помочь мне. В тот же день в десять часов вечера на одном большом дворе казарм были собраны 500 унтер-офицеров. Генерал сам объяснил им, что и как предстоит им делать, и заявил им, что они переходят в мое, для охраны, распоряжение, что отныне я их начальник и что они должны точно исполнять все, что будет им приказано. Поздоровавшись с людьми, я несколько часов работал затем с молодцами унтер-офицерами, разбив их по моим офицерам и по моим чинам охраны. Каждому охраннику было придано несколько унтер-офицеров. А так как мои были в форме и у каждого грудь была украшена несколькими медалями, то общий язык был найден сразу, и работа закипела дружно. Началось обучение, инструктирование импровизированного наряда охраны. Выход из положения был найден. И теперь, много лет спустя, я с большим удовольствием вспоминаю про этих молодцов унтер-офицеров, с благодарностью вспоминаю генерала Веселаго с его лихими не по летам, черными, как крыло ворона, усами.