Приехав в Могилев 7 июля, царица пробыла там по 12-е число. Едва ли она не улавливала, едва ли не понимала чисто женским инстинктом ту антипатию, с которой ее встречали военные, исключая, конечно, свиту государя. Но царица считала, что долг жены-друга повелевает ей приезжать время от времени и подкреплять морально государя. А старец не раз говорил, что поездка царицы на фронт принесет помощь войскам. Царица верила в это. А в Ставке перешептывались: «Опять приехала».
На государя приезд супруги производил всегда самое благотворное впечатление. Близкие люди знали, как любил государь эти приезды. Их величества составляли исключительное по взаимной любви и дружбе супружество. Трудности, сплетни лишь сплачивали их. И будучи доволен приезду царицы, государь считал, что и все окружающие довольны этому. В этом он жестоко ошибался. Но этого ему, конечно, никто не высказывал.
Пребывание царицы в Могилеве совпало с видимым затишьем на фронте. С 1 по 15 июля в армиях Брусилова шла перегруппировка войск. 15 же июля все его армии перешли снова в наступление. На Ковельском направлении шли упорные бои. С большими потерями наши армии одерживали всё новые и новые победы. По общему подсчету, за время с 22 мая по 30 июля армиями фронта генерала Брусилова было взято 8255 офицеров, 370 153 солдата, 496 орудий, 144 пулемета, 367 бомбометов и минометов, около 400 зарядных ящиков, около 100 прожекторов, громадное количество винтовок, патронов, снарядов и всякого иного военного материала.
В конечном результате армии Юго-Западного фронта взяли на севере часть нашей территории, а в центре и на левом фланге вновь завоевали часть Восточной Галиции и всю Буковину. Вся эта операция связана с именем Брусилова. Его имя и имена командовавших армиями Лечицкого, Щербачева, Каледина, Сахарова, Леша передавались с гордостью. В то же время очень критиковали бездействие генерала Эверта, не поддержавшего наступление Брусилова. Это бездействие было настолько очевидно вредным, что даже проникло в сознание массы солдат. Там это было понято упрощенно. Молва называла Эверта изменником и считала, что он не наступал, чтобы помочь немцам.
Следующие месяцы наступление брусиловских армий продолжалось не менее интенсивно и только к концу октября приостановилось. К этому времени наши армии взяли в плен до 450 000 солдат и офицеров и вывели из строя у противника убитыми и ранеными до полутора миллионов человек. Блестящая страница русской военной истории.
18 июля государь принимал члена Государственного совета графа Олсуфьева и члена Государственной думы Протопопова. Оба они были в составе той нашей парламентской группы, что ездила летом с визитом в союзнические страны. Протопопов возглавлял группу. Возвращаясь в Россию, они имели в Стокгольме свидание с немецким агентом Варбургом. Свидание это наделало много шума. После же назначения Протопопова министром это свидание было раскрашено левою общественностью, как шаг к заключению сепаратного мира, делавшийся чуть ли не их величествами. Ввиду последней сплетни на нем надо остановиться.
Александр Дмитриевич Протопопов, товарищ председателя Государственной думы, лидировал в той группе визитеров. Он произвел за границей такое чарующее впечатление, что ему со всех сторон говорились комплименты, а английский король даже посоветовал государю использовать его в качестве министра. И Протопопов, и Олсуфьев любили поговорить, и часто больше, чем надо было. Возвращаясь из Англии в Россию, они ехали с веселыми попутчиками. В Стокгольме известный русский журналист Колышко угостил путешественников хорошим завтраком, после которого Олсуфьев высказал желание побеседовать с кем-нибудь из интересных немцев. Колышко (который при Временном правительстве привлекался по шпионажу) схватился горячо за эту мысль, и часа через три у него был устроен чай, на котором были: Олсуфьев, Протопопов, супруги П., стокгольмский банкир Ашберг и немец Варбург, прикомандированный к германскому посольству как консультант по продовольственным делам. Его брат был банкиром в Гамбурге. Часа полтора длилась интересная беседа.
Варбург высказал мысль, что Германия ничего против России не имеет, что дальнейшее продолжение войны бесцельно, что войну вызвала Англия, что она одна извлечет из нее пользу, что она хочет мирового господства и что дружба с Германией дала бы России гораздо больше, чем союз с Англией, что Англия не позволяет государю заключить сепаратный мир. Все развивалось красиво, логично, хотя кое-кто противоречил, и, наконец, все разошлись так же просто, как сошлись.
По приезде в Петроград Протопопов, со свойственным ему легкомыслием, рассказывал повсюду о стокгольмской беседе, причем мало-помалу придал ей некое серьезное значение, которого она не имела. Разговор заинтересовал министра Сазонова. Он пригласил к себе Протопопова, доложил государю, и государь по совету министра вызвал и Протопопова, и Олсуфьева. Протопопов подробно доложил обо всей поездке группы и передал с точностью разговор с немцами. Он произвел на государя самое хорошее впечатление. Сам же Протопопов был положительно очарован его величеством и, как любил повторять затем, «влюбился» в государя. Беседой заинтересовались и обе императрицы.
Граф Д. А. Олсуфьев, камергер, член Государственного совета по выборам от Саратовского земства, один из инициаторов Прогрессивного блока, богатый человек, либерал и большой говорун, был лично известен их величествам. Его родственница состояла при великой княгине Елизавете Федоровне. Он знал всю свиту. Был приглашен к высочайшему столу. Свита хотела, чтобы и он рассказал государю о поездке парламентской группы. Гофмаршал Долгорукий учил его: «Когда после обеда в саду государь на тебя уставится, ты подходи и начинай…»
«Кончился обед, — рассказывал мне граф, — все в саду. Государь гулял с Лейхтенбергским. Потом остановился и смотрит на меня. Я и решил, что государь „уставился“, по выражению Вали Долгорукого, и подошел. Мы отошли в аллею. Государь стал расспрашивать про поездку и просил рассказать попросту. Я и доложил свои впечатления».
Англичане поразили графа своей национальной силой, сознанием ее, верой в нее. Французы — героизмом. Бриан был очень важен, высокомерен, даже не предложил сесть. Пуанкаре просил передать его величеству, премьеру и министру путей сообщения Трепову просьбу, чтобы Мурманская дорога была закончена к осени. Министры были предупреждены. Но ни один из них не доложил об этом государю. Государь вспомнил Пуанкаре, как тот предвидел войну и говорил: «Ваше величество, я чувствую войну в воздухе».
Государь спросил графа, не видел ли он Альберта Томаса, и, услыхав «нет», сказал: «Жаль, что вы с ним не познакомились, это замечательный человек». Разговор продолжался 25 минут. Подбежал наследник. Олсуфьев не удержался сказать: «Ваше императорское величество, какая прелесть ваш наследник цесаревич». Государь улыбнулся и ответил: «Это единственное мое утешение».
Граф Олсуфьев был очень доволен беседой. Государь показался ему «здоровым, очаровательным, тонким человеком». Про разговор с немцами в Стокгольме Олсуфьев не говорил. Графу показалось, что в Ставке на государя очень давили представители иностранных держав. Давили, скажем, мы, старались влиять, но и только. Никто так твердо и самостоятельно не вел русскую национальную линию с иностранцами, как император Николай II. Слабость в этом отношении Сазонова, его угодничество перед союзниками были одной из причин его увольнения. Этой излишней угодливостью страдала Ставка великого князя Николая Николаевича.
Граф Олсуфьев был принят императрицей Александрой Федоровной. Императрица показалась ему сухой, холодной, не знающей, о чем говорить. Это неудивительно. Царица считала графа москвичом и близким к оппозиционному окружению великой княгини Елизаветы Федоровны[99]. У императрицы Марии Федоровны прием графа был теплый, симпатичный, обаятельный.
Зимою 1916 года граф Олсуфьев оказался в явной оппозиции правительству. Одна из его речей в Государственном совете была очень резка.
21 июля вернулся из отпуска мой начальник генерал Воейков. Его возвращение произвело настоящую сенсацию. В ту поездку он, кажется, кончил с финансированием своей Куваки. Он показал чек на миллион рублей наследнику, с которым очень дружил. Наследник побежал и рассказал о миллионе государю, свите и всей прислуге. Вскоре все только и говорили о Воейкове, Куваке и о миллионе. Мы, подчиненные генерала, кажется, радовались больше всех, что он разделался наконец с Кувакой, которая так много вредила ему в глазах общества.
27 июля в Могилев вновь приехала царица. Ей снова нездоровилось. Накануне своего отъезда государыня видела у Вырубовой старца. Он лишь за несколько дней перед тем вернулся из Сибири. Он уже успел передать через Вырубову, что на фронте не надо очень упорно наступать. Что все равно победа будет на нашей стороне. Не надо лишь торопиться. Это только увеличивает потери. Царица привезла и лично передала Алексееву образок от старца.
Пробыв в Могилеве неделю, царица уехала 3 августа в Царское Село. Это был период прилива религиозного увлечения старцем.
Он совпадал обычно с его отсутствием. Вызывался предстоящим отъездом. 6 августа царица видела старца у Вырубовой. Он передал для отсылки государю привет и цветок. 7-го царица исповедовалась, а 8-го причащалась. 9-го Распутин уехал в Сибирь. С ним поехали его поклонницы: Вырубова и Ден[100]. Они ехали в Тобольск поклониться мощам вновь прославленного угодника. Перед отъездом Распутин имел длинный разговор со Штюрмером и советовал ему видеть почаще царицу и советоваться с ней по всем делам государственным. «Она, ты знаешь, парень, ух какая, все знает, все понимает лучше нас» — так говорил старец.
Совет этот Штюрмер выполнял усердно. В этот период по Петрограду пошла сплетня, что царица хочет быть регентшей, дабы облегчить [долю] уставшего государя. Слух шел от одной дамы, близкой Штюрмеру, и потому считали его верным. Слух дошел и до иностранных посольств, которые легкомысленно верили ему, слишком полагаясь на своих светских информаторов обоего пола. У посла Палеолога эти сплетни отразились даже в его воспоминаниях, изданных в Париже, не к чести серьезного автора-дипломата.