Пресса имела сведения и от полиции, и из квартиры Распутина, где Акилина, епископ Исидор и так называемый секретарь Симанович открыто и с негодованием называли имена убийц.
В Яхт-клубе, за обедом, конечно, обсуждали сенсационную новость. Великий князь Николай Михайлович, поговорив по телефону с премьером Треповым, авторитетно и громко заявлял, что весь слух об убийстве — все это вздор и «что все это новая провокация Протопопова». Но приехавший обедать великий князь Дмитрий Павлович, поразивший всех своею бледностью и севший отдельно за стол, сказал кому-то, что Распутин исчез и, возможно, он убит. После обеда великий князь отошел в сторону с графом Д. А. Олсуфьевым. Граф спросил, запачкал ли он свои руки в крови. «Честное слово, нет, не запачкал», — ответил великий князь и рассказал, что его и князь Горчаков спросил: «Ну, что, Митя, ты убил Распутина?» На что он также отвечал категорическим «нет». В обоих вопросах по тону чувствовалось сочувствие тому, что произошло. Великий князь поехал из клуба в Михайловский театр, но привлек к себе настолько сильное внимание публики, что уехал из театра.
Поздно вечером пришел телеграфный ответ из Верхотурья, от ревностной поклонницы Распутина Лохтиной, которая спасалась там, в скиту, около блаженного Макария. К ней обратились с просьбой передать Макарию, дабы он помог в случившемся несчастье. Лохтина телеграфировала, что блаженный Макарий ответил: «Я мертвых не воскрешаю». Ответ передали императрице.
Районная полиция и особенно Охранное отделение знали уже всё. По приказанию Протопопова специальное дознание вел жандармский генерал Попов. Это обеспечивало полное беспристрастие и независимость от каких-либо влияний. Таким образом, министр внутренних дел Протопопов имел полную осведомленность о случившемся преступлении, не хватало только самого трупа. Судебные же власти, благодаря непростительной оплошности министра юстиции Макарова, бездействовали.
18 декабря принесло много нового. Накануне, 17-го числа, вследствие честного исполнения своего служебного долга городовым Власюком, слышавшим ночные выстрелы во дворе князя Юсупова, начались розыск и дознание. Вечером же, когда во все отдаленные участки дошла циркулярная телеграмма о розыске трупа, выспавшийся после трудной ночной службы (с 16-го на 17-е число) городовой района Петровского моста доложил, что утром 17 декабря проходившие рабочие говорили ему, что на мосту много следов крови. Обследовать что-либо из-за наступившей ранней зимней темноты нельзя было. Вот почему полиция начала осмотр Петровского моста с рассветом 18 декабря, обнаружила следы крови, а по ним уже обнаружила и одну калошу-ботик, которую показали дочерям Распутина, и те признали ее за калошу отца.
Были вызваны водолазы, и начались поиски трупа около моста. Из квартиры Распутина протелефонировали А. А. Вырубовой. Протопопов доложил о находке императрице, подчеркнув при докладе, как накануне министр юстиции не позволил следственной власти начать судебное следствие и он, Протопопов должен был ограничиться дознанием генерала Попова. Он же доложил вскоре, что Юсупов переехал жить во дворец великого князя Дмитрия Павловича. Ясно было, что, исчерпав вчера все средства, дабы доказать властям свою невиновность, князь ищет теперь защиты в неприкосновенности великокняжеского дворца Дмитрия Павловича. Императрица распорядилась, дабы генерал-адъютант Максимович, исполнявший обязанности министра двора, отправился немедленно к великому князю Дмитрию Павловичу и объявил бы ему, что он арестован на квартире, что Максимович и исполнил. Великий князь просил было, чтобы императрица приняла его, но ее величество ответила категорическим отказом. Ему, как и князю Юсупову, во дворце уже не верили.
Государыня отправилась в церковь и, после обедни, телеграфировала государю: «Только что причастилась в домовой церкви. Все еще ничего не нашли. Розыски продолжаются. Есть опасение, что эти два мальчика затевают еще нечто ужасное. Не теряю пока надежды. Такой яркий, солнечный день. Надеюсь, что ты выедешь сегодня. Мне страшно необходимо твое присутствие».
В три часа императрица телеграфировала: «Приказала Максимовичу твоим именем запретить Дмитрию выезжать из дому до твоего возвращения. Дмитрий хотел видеть меня сегодня, я отказала. Замешан главным образом он. Тела еще не найдено. Когда ты будешь здесь?»
Между тем из Петрограда во дворец продолжали передавать, что в высшем обществе ликование. То было воскресенье. Некоторые хозяйки «принимали». Некоторых визитеров встречали поцелуями, как на Пасху. Передали, что во дворце Дмитрия Павловича веселятся, поют, играют. Однако с объявлением ареста настроение несколько упало. Но с переездом Юсупова сюда нахлынула волна сплетен. Явилась сплетня, что будто бы сторонники Распутина хотят мстить и решили устроить покушение на великого князя. Стали просить об учреждении охраны, но охране Протопопова не доверяли и обратились к премьеру Трепову. Трепов, за спиной министра внутренних дел Протопопова, распорядился об учреждении особой военной охраны, чем как бы косвенно подтверждал абсурдный слух о возможности какого-то покушения. Шла явная борьба Трепова с Протопоповым. Конечно, все это усердно передавалось во дворец императрице.
Наконец императрица получила телеграмму, что государь выехал в Царское Село, а около 8 часов вечера принесли и вторую телеграмму: «Только сейчас прочел твое письмо. Возмущен и потрясен. В молитвах и мыслях вместе с вами. Приеду завтра в 5 часов».
Вечером Протопопов доложил по телефону, что с наступлением темноты работы в реке пришлось прекратить, но что они возобновятся утром.
19-го утром поиски трупа около моста возобновились. Наконец, около одной полыньи, нашли примерзшую изнутри подо льдом шубу, а затем и примерзший ко льду труп Распутина. Съехались власти. Полиция торжествовала. В 12 часов 30 минут на берег реки около моста, где на салазках лежал труп Распутина, прибыл знаменитый в Петрограде судебный следователь Середа. Началось судебное следствие с опозданием на 36 часов, благодаря трусости министра юстиции Макарова.
Сконфуженный министр тоже побывал у моста. Теперь он, по просьбе прокурора палаты Завадского, стал добиваться, чтобы генерал Попов прекратил свое дознание, доказывая, что, осуществляемое параллельно со следствием, оно лишь будет мешать следователю. Протопопов уступил.
При осмотре трупа на нем были обнаружены три огнестрельные раны: в голову, в грудь и спину. Труп был слишком замерзший, и делать более подробный осмотр тут на месте нельзя было. Было приказано отвезти труп в здание Чесменской богадельни, что на Царскосельском шоссе, за городом, чтобы там, после от-таяния трупа, уже и произвести надлежащее судебно-медицинское освидетельствование.
Распутин оказался одетым в голубую шелковую рубашку, вышитую колосьями. Все это Протопопов по телефону подробно доложил ее величеству, упомянув и о поведении министра Макарова.
Дамы, дети плакали. В два часа государыня отправила навстречу его величеству телеграмму, в которой была фраза: «Нашли в воде».
Все во дворце с нетерпением ждали государя.
В Петрограде слух о находке трупа распространился быстро. Великий князь Николай Михайлович привез эту новость во дворец Дмитрия Павловича. Настроение участников дела стало унылым.
В Могилеве, в Ставке, в эти дни происходило следующее.
17 декабря в Ставку съехались на военный совет главнокомандующие фронтами генералы Брусилов, Эверт, Рузский и военный министр Беляев. Они были приглашены к высочайшему завтраку. После завтрака государь совершил обычную прогулку на автомобиле в Архиерейский лес и вернулся к чаю. Подали первую телеграмму (17 часов 7 минут) от ее величества.
«Горячо благодарю за письма. Не можешь ли немедленно прислать Воейкова? Нужно его содействие, т. к. наш Друг исчез с прошлой ночи. Мы еще надеемся на Божье милосердие. Замешаны Феликс и Дмитрий».
Государь, видимо, не обеспокоился и, переговорив по содержанию телеграммы после чая с Воейковым, поручил ему справиться о поездах и отправился на военный совет.
На совете обсуждался план военных действий на 1917 год. Государь и заместитель Алексеева генерал Гурко стояли за проведение в жизнь программы, принятой на военном совещании союзников в Шайти в ноябре 1916 года. Но государь, председательствуя, не высказывал своего мнения, дабы не стеснять присутствующих. Перед обедом был объявлен перерыв, а государь, выслушав доклад Воейкова, что поездов сегодня нет, телеграфировал царице (в 20 часов 5 минут): «Сердечно благодарю. Ужасно, что для Воейкова нет поезда до завтра. Не может ли помочь Протопопов?»
Затем государь снова председательствовал на совете.
Между тем слух об убийстве Распутина облетел вечером Ставку. Из Петрограда было передано сообщение «Биржевых ведомостей». Генерал Воейков доложил слух его величеству. В 23 часа 15 минут подали телеграмму от государыни: «Протопопов делает все возможное. Пока еще ничего не нашли. Феликс, намеревавшийся уехать в Крым, задержан. Очень хочу, чтобы ты был здесь. Помоги нам Боже…»
Государь взволновался. Схватился за голову. Быстро пройдя по коридорчику, его величество отмахнулся от пытавшегося что-то доложить гофмаршала. Свита была в смятении. Вышедший через несколько минут от государя камердинер на обращенные к нему вопросы махнул безнадежно рукой и прошептал, что его величество в ужасном расстройстве и ничего не хочет слышать. Разошлись по своим комнатам. Воейков, вызвавший в такой неурочный час своего начальника канцелярии, сказал только о том, что произошло. В свите сторонников старца не было. С ним дружил только Н. П. Саблин. Но к убийству все отнеслись серьезно, сдержанно и ожидали больших последствий. Барон Штакельберг долго беседовал с Воейковым, а вернувшись к себе, еще дольше разговаривал о случившемся с генералом Дубенским, сын которого дружил с великим князем Дмитрием Павловичем, и отец, естественно, волновался за сына, не замешан ли… Он уже узнал, что офицерство в Ставке ликует. В столовой потребовали шампанского. Кричали «ура!».