[144]. Оно было приколото кнопками снизу к обеденному столу.
Во второй половине февраля заболели простудой[145] и слегли цесаревич и великая княжна Ольга Николаевна, а затем и великая княжна Анастасия Николаевна.
На первой неделе Великого поста государь с семьей говел. 17-го числа все исповедовались, а 18-го их величества с великими княжнами Татьяной и Анастасией Николаевнами причащались. А затем отец Александр причастил в их комнатах цесаревича и великих княжон Ольгу и Марию. 19 февраля государь, пригласив дворцового коменданта, сказал о своем решении ехать в Ставку. На осторожно выраженную Воейковым мысль о переживаемом времени государь ответил, что Протопопов не предвидит никаких осложнений, и просил сделать все распоряжения к отъезду на 22-е число.
Вечером императрица, узнав, что у А. А. Вырубовой собрались несколько офицеров прибывшего на охрану Гвардейского экипажа, пригласила Анну Александровну со всеми гостями в свои апартаменты. Собралась вся царская семья, кроме больных. В числе приглашенных были: госпожа Ден, Н. П. Саблин, командир прибывшего батальона Мясоедов-Иванов и офицеры Родионов и Кублицкий.
Батальон прибыл с фронта лишь 15-го числа и расположился в деревне Александровка. Он по охране выходил из прямого подчинения великому князю Кириллу Владимировичу и подчинялся дворцовому коменданту. Их величества были очень довольны прибытием моряков. Царские дети были в восторге. Командир батальона, Мясоедов-Иванов, при прибытии батальона собрал офицеров и просил быть осторожней при разных встречах и парировать должным образом, если бы кто-либо позволил себе непозволительное по адресу царской семьи. Обращение командира встретило самый горячий отклик у офицеров.
И в этот вечер, в гостиной императрицы, прощаясь с офицерами, государь сказал Мясоедову-Иванову, что он уезжает совершенно спокойно, так как оставляет семью под их охраной.
20-го числа государь принял премьера князя Голицына, предупредил об отъезде и напомнил ему, что в его распоряжении находится подписанный его величеством указ о роспуске Государственной думы, которым государь уполномочивает Голицына воспользоваться в случае экстренной надобности, проставив лишь дату и протелеграфировав о том в Ставку.
21-го числа государь принял министров Беляева и Покровского, принял Щегловитова, а вечером Протопопова. Протопопов уверял государя в полном спокойствии в столице, желал хорошего путешествия и скорейшего возвращения. После доклада Протопопов был принят императрицей. Уходя из царских покоев, Протопопов сказал весело скороходу Климову: «Вот, Климов, ваши генералы уговаривают его величество не уезжать в Ставку и говорят, что будут какие-то беспорядки. А я вам говорю: можете ехать, все в порядке, берегите государя».
И, похлопав по плечу Климова, министр быстро прошел к выходу. Позже эти заверения Протопопова не раз будет вспоминать царская прислуга!
22 февраля. В Царском Селе стоял ясный, солнечный, крепкий, морозный день. Государь с утра укладывался в дорогу. Принял Мамонтова, которому повелел через неделю приехать с докладом в Ставку, Кульчицкого и Добровольского.
К завтраку приехал великий князь Михаил Александрович. Он был очень доволен поездкой государя. Распрощавшись после завтрака с семьей и А. А. Вырубовой, государь выехал из дворца с императрицей. Дружно крикнули: «Здравия желаем, ваше императорское величество!» стоявшие у главных ворот чины Конвоя, Собственного полка, дворцовой полиции. Проехали в церковь Знамения. Приложились к чудотворной иконе Божией Матери. Поехали к Царскому павильону. Белая пелена расстилалась кругом. Блестел на солнце купол Федоровского собора. Переливался веселый звон его колоколов. Там только что окончили напутственный молебен.
В два часа императорский поезд тронулся в путь. По сторонам как вкопанные стояли часовые Железнодорожного полка. Вдали на лыжах — «охрана второй линии». Царский поезд скрылся, повернув на Гатчину.
Царица, в красных пятнах от волнения, вернулась во дворец. Неясное предчувствие чего-то нехорошего угнетало ее. Ее величество долго молилась и плакала. Плакали и на детской половине. Вечером слегла в постель А. А. Вырубова.
Глава 29
Начало 1917 года в Ялте. — Открытие Военного дома и телеграмма его величества. — Экстренный вызов меня в Петроград. — Настроение в Петрограде. — У генерала Д. Н. Дубенского. — Беседа с сенатором Х. — Свидание с дворцовым комендантом. — Разговор генерала Воейкова с министром Протопоповым. — Оптимизм петербуржцев. — Тревожное размышление о советчиках государя. — Среда 22 февраля после отъезда государя в Ставку. — На чае с членом Государственной думы. — Общественное мнение об их величествах. Упадок престижа
Тот последний год царского режима начался для меня в Ялте беспокойно. Была какая-то необъяснимая, безотчетная тревога. В день Нового года, по моей инициативе, мы все, кто хотел поздравить друг друга, собрались с дамами в Городском собрании часа в 3 дня. Новый портрет государя императора в форме Гродненского гусарского полка, в рост, отлично исполненный по моему заказу служившим в том полку Ковако. Государь смотрел на нас с портрета добрыми глазами, особенно удавшимися художнику-любителю. Для многих это была новость: видеть портрет его величества в собрании. Его рассматривали с любопытством, говорили комплименты художнику. Мы поздравляли друг друга, целовали дамам ручки, высказывали всяческие хорошие пожелания, не подозревая, что произойдет со всеми нами ровно через два месяца.
Говорили о Щегловитове и князе Голицыне, премьере, о котором узнали впервые. У меня спрашивали про него, считая, что я должен знать больше других.
В январе я получил несколько писем из Петрограда, в которых друзья по-разному предупреждали меня о вероятном назначении меня в Петроград. С другой стороны, тоже по-разному, сообщали о готовящихся чрезвычайных событиях. В письме из Гатчины один из моих бывших младших подчиненных сообщал мне, что в Гатчине, где жил великий князь Михаил Александрович, много говорят о том, что на престоле скоро будет цесаревич Алексей Николаевич, а великий князь будет регентом. Письмо пришло с обыкновенной почтой, и я был тем более удивлен, что в нем были подробности «неприемлемые». И я тем более удивлялся, что в императорской резиденции так просто говорят о предстоящей перемене монарха. Тем энергичнее подгонял я работы по оборудованию Военного дома для раненых офицеров, который хотел связать с именем государя императора.
Наконец дом был закончен. Он включал номера для обер-офицеров, столовую, биллиардную, карточную комнаты. Отслужили молебен, на который я пригласил представителей всех сословий. Освятили все помещения. Картина художника Аитова «Яхта „Штандарт“ подходит к Ялте» символически связывала нас с царской семьей. Я отправил телеграмму его величеству от всех нас, участвовавших в открытии Военного дома, нарочито подчеркнув общность работы местного общества.
Я был счастлив получить 25 января в ответ следующую телеграмму его величества:
«Ялта. ГРАДОНАЧАЛЬНИКУ. Очень обрадован известием об открытии Военного дома для наших раненых героев и благодарю всех присутствовавших на торжестве за их молитвы и выраженные чувства преданности. Николай».
Телеграмму воспроизвели в местных газетах. Она произвела отличное впечатление.
Время бежало, и вдруг 16 февраля я получил телеграмму от министра Протопопова [с распоряжением] прибыть немедленно в Петроград. Сдав спешно все казенные деньги, денежные книги, разные документы коменданту полковнику Ровнякову, я почему-то запечатал все это в один большой пакет предварительно, чего обычно не делается, опять-таки как будто что-то безотчетно предчувствуя. Мы составили о сдаче протокол и оба подписали его. Каждый взял экземпляр протокола.
На другой же день я выехал на север, взяв с собою, на всякий случай, целый ряд дел, по которым нужно было добиться благоприятных разрешений по благоустройству нашего Южного берега Крыма.
Мне рисовалось, что с помощью их величеств я проведу все эти вопросы быстро и с пользой для края. Ялтинская дума снабдила меня всеми нужными документами, и в том числе очень красивыми акварелями, на которых была изображена Ялта современная и Ялта в будущем. Алушта, Алупка, Гурзуф также нагрузили меня своими ходатайствами к центральной власти. Я ехал ходатаем от нашей Ривьеры, не зная, для чего меня вызывают.
20 февраля я приехал в Петроград. Мой преемник по должности в Царском Селе предложил мне остановиться в Петрограде на моей бывшей казенной квартире, Фонтанка, д. № 54, недалеко от Невского, чем я, конечно, и воспользовался с большим удовольствием. Приятно было очутиться в своей старой уютной квартире, где было так много пережито хотя и тревожного, но хорошего. Тут были и дворцовый, и городской телефоны. Я протелефонировал в Царское, дабы доложили дворцовому коменданту о моем приезде. Я поблагодарил генерала Воейкова за разрешение остановиться в их казенной квартире. Генерал поздравил меня с приездом и обещал протелефонировать, когда и где мы можем свидеться, так как он очень занят приготовлением к отъезду в Ставку. Из его слов я понял, что вызван я по повелению его величества, да и только.
Я начал мои деловые и личные визиты. Побывал в Департаменте общих дел. Бывший одесский градоначальник, милейший и симпатичный Сосновский, которого иначе и не звали, как Ванечка, с которым так много приходилось встречаться и работать в Одессе, встретил меня так важно по-петербургски, что, выходя из его роскошного кабинета, я подумал, смеясь: ну как меняет человека сразу министерский климат…
Я записался на прием к министру. Начальник Первого отделения всего личного состава очаровательный H. H. Боборыкин встретил радушно, обаятельно, любезно, но ничего о причине моего вызова не сообщил. То был отличный столичный чиновник, умный и притом большой философ.