В министерстве шла обычная спокойная работа, и я условился, когда и как начнем рассматривать некоторые касающиеся края вопросы.
В Департаменте полиции, где внушительно сидели когда-то такие господа, как умный Зволянский, ловкий Трусевич и всезнающий Белецкий, к которым губернаторы входили с некоторым трепетом, хотя и не были, в сущности, им подчинены, меня встретил беспомощный, жалкий Васильев, встретил сухо-подозрительно. Он находил, что все идет хорошо, в столице полный порядок, министр очаровательный человек и работать с ним — одно удовольствие. О причине моего вызова он ничего не знал.
Повидав кое-кого из Охранного отделения, я понял, что они смотрели на положение дел безнадежно. Надвигается катастрофа, а министр, видимо, не понимает обстановки, и должные меры не принимаются. Будет беда. Убийство Распутина положило начало какому-то хаосу, какой-то анархии. Все ждут какого-то переворота. Кто его сделает, где, как, когда — никто ничего не знает. А все говорят, и все ждут.
Попав же на квартиру одного приятеля, серьезного информатора, знающего все и вся, соприкасающегося и с политическими общественными кругами, и с прессой, и с миром охраны, получил как бы синтез [сведений] об общем натиске на правительство, на верховную власть. Царицу ненавидят, государя больше не хотят.
За пять месяцев моего отсутствия как бы все переродилось. Об уходе государя говорили как о смене неугодного министра. О том, что скоро убьют царицу и Вырубову, говорили так же просто, как о какой-то госпитальной операции. Называли офицеров, которые якобы готовы на выступление, называли некоторые полки, говорили о заговоре великих князей, чуть не все называли великого князя Михаила Александровича будущим регентом.
Я был поражен несоответствием спокойного настроения нашего Министерства внутренних дел и настроения общественных кругов.
21-е число принесло мне ряд самых разнообразных впечатлений, дополнивших мою ориентировку о настроениях в столице. Утром мне протелефонировал дворцовый комендант, прося приехать к нему в 7 часов вечера на его петроградскую квартиру. «Пожалуйста, запросто, — предупредил он. — Мы завтра уезжаем». Я понял.
Сговорившись по телефону, я сейчас же после того поехал к генералу Д. Н. Дубенскому. Выше я говорил о нем. Он был как бы историографом при поездках его величества во время войны. Встретились по-дружески, обнялись, расцеловались. Вспомнили наши совместные путешествия в царском поезде. Дмитрий Николаевич был растроган. Настроен он был крайне пессимистически. На 22-е назначен отъезд государя в Ставку, а в городе неспокойно. Что-то подготовливается. В гвардейских полках недовольство на государя. Почему — трудно сказать. Царицу все бранят… и генерал махнул с горечью рукой. Я знал, что у него два сына в гвардии. Один дружил с великим князем Дмитрием Павловичем. Его слова меня очень заинтересовали. Мы разговорились.
Вот как записал нашу беседу Дмитрий Николаевич, напечатав ее позже в «Русской летописи» (книга III. Париж, 1922):
«21 февраля часов в 10 утра ко мне на квартиру приехал генерал А. И. Спиридович, в то время ялтинский градоначальник. До сентября 1916 года он был начальником секретной охраны государя, состоя в этой должности десять лет. Спиридович всегда неотлучно охранял государя в Царском Селе, Петрограде и во всех поездках, а во время войны находился в царской Ставке.
Охрана царя поставлена была у генерала Спиридовича серьезно… он все знал, все видел… А. И. Спиридович изучил дело сыска и охраны во всех подробностях и, мало того, изучил революционное движение в России за последние 30–40 лет, начиная с семидесятых годов.
Об этом им написана очень содержательная книга… Имена Л. Бронштейна, Ленина, Луначарского и других, программа большевиков — известны были Спиридовичу давно, когда еще все плохо разбирались в значении этих лиц и осуществимости их идеалов… Несомненно, было большой ошибкой со стороны дворцового коменданта генерала Воейкова, что он не удержал у себя такого выдающегося знатока революционного движения в России, и Спиридович, находившийся у него в прямом подчинении, в дни уже назревающей у нас смуты, ушел на тихий пост ялтинского градоначальника, во время войны, когда царская семья даже не жила в Крыму.
А. И. Спиридович только что приехал из Ялты. Он был возбужден и горячо начал передавать свои впечатления о современных событиях. Он то вставал и ходил по комнате, то садился.
— Вы все здесь мало знаете, что готовится в Петербурге, Москве, России. Вы здесь живете как за стеной. Возбуждение повсюду в обществе огромное. Все это направлено против Царского Села. Ненависть к Александре Федоровне, Вырубовой, Протопопову огромная. Вы знаете, что говорят об убийстве Вырубовой и даже императрицы. В провинции ничего не делается, чтобы успокоить общество, поднять престиж государя и его семьи. А это можно сделать, если приняться за дело горячо и умно. Я у себя уже начал кое-что делать в этом отношении. Я нарочно приехал сюда, чтобы все это передать кому следует, и прежде всего дворцовому коменданту, но я боюсь, что к моим словам отнесутся равнодушно и не примут необходимых мер.
В таком роде шла его речь о надвигавшихся событиях. Видимо, Александр Иванович тревожился за будущее и стремился помочь, поправить создавшееся положение. Спиридович понимал опасность надвигающейся революции. Он знал революционных деятелей.
Беседа с А. И. Спиридовичем произвела на меня сильное впечатление. Я знал, что лучше Александра Ивановича никто не может оценить действительную опасность надвигающегося революционного движения, и ужаснулся той картине, которую он мне нарисовал…»
Так записал в своем дневнике нашу беседу генерал Дубенский, прибавив еще много лестного про мою бывшую охранную агентуру.
Мы оба с ним волновались. Дмитрий Николаевич жаловался, что из близких к государю лиц свиты никто не понимает всего ужаса создавшегося положения. Что один адмирал Нилов смотрит на дело верно, но его не любит царица, да и смотрят на него прежде всего как на любителя виски с содовой, и только.
— Министра двора нет. Граф дряхл. Это руина, — чеканил Дмитрий Николаевич. — На его честные слова просто не обращают внимания… Дворком… но вы сами знаете лучше меня, чего он стоит. И вот в такой момент около государя нет никого, кто бы АВТОРИТЕТНО сказал государю всю горькую правду… Нет, нет и нет… Протопопов все и вся, а он сумасшедший… И это в такое-то время, в такое-то время…
Дмитрий Николаевич грустно покачал головой и заходил по комнате вразвалку, засунув руки за кожаный пояс своей защитной рубахи.
И жизненный опыт Дубенского, и его почтенные года, и долголетняя его журнальная и издательская работа, и знание военных кругов и Петрограда вообще — все это увеличивало ценность его суждений.
Дубенский был большой патриот, и, если иногда брюзжал по-стариковски и говорил не совсем ладные вещи (на то он и журналист), все это искупалось его преданностью царю и любовью к родине. Вот у кого девиз «За веру, царя и отечество» был не только красивыми словами, но и делом.
Мы расстались, крепко расцеловавшись и надеясь встретиться после его возвращения из Ставки.
Ко мне заехал один из сенаторов, бывший губернатор, с которым мы согласно работали в одном из городов при поездке государя в 1913 году. Человек неглупый, опытный, ловкий. Он рассказал поразительные вещи о легкомыслии и о полном незнании своего дела Протопоповым. Он просил при случае сказать дворцовому коменданту, что он весь в полном распоряжении его величества и желал бы еще послужить активно. Сенатор не находил ничего угрожающего в настоящем положении и смотрел на будущее совершенно спокойно. Я обещал исполнить данное мне поручение в точности. Признаться, такое желание получить пост министра внутренних дел (я так понял мысль сенатора) в настоящий момент меня весьма удивило. И прежде всего — своими смелостью и оптимизмом, с которыми сенатор смотрел на все происходящее. Неужели же, думалось мне, в Петрограде много таких сановников-оптимистов? Неужели правы именно они?
Но, заглянув в здание Департамента общих дел справиться о приеме у министра, я нашел то же самое спокойствие. Оказалось, что приема мне еще не назначено. Что за странность, думалось, вызвали срочно, а приема нет. Ну что же, подождем. А кругом шла тихая, спокойная, по-видимому, работа.
В 7 часов вечера, в мундире при всех орденах и в ленте, я входил к дворцовому коменданту, в его казенную квартиру на Мойке. Генерал хлопотал, устанавливая что-то в большой белой комнате. Он любил белую окраску комнат с красными шелковыми занавесами. Целый полк всяческих сапог был выстроен около одной стены.
Как всегда самоуверенный, полный здоровья и энергии, генерал встретил меня более чем радушно и любезно и попросту. Он только что приехал из Царского и собирался на обед к тестю, графу Фредериксу. Обменявшись личными фразами, разговорились о текущем моменте. Я излил все накопившееся на душе так же откровенно, как привык говорить ему правду, когда был ему подчиненным.
Наконец, я высказал удивление, что государь уезжает в такой тревожный момент, и передал все слухи, как все беспокоятся и ждут чего-то нехорошего. Делая свое дело, генерал слушал меня внимательно, иногда взглядывал на меня и, наконец, остановился и начал очень серьезным тоном: «Александр Иванович, вы за вашу долголетнюю службу в охране государя знаете, что дворцовый комендант живет информацией министра внутренних дел. Дворцовый комендант политики не делает. Это не его дело. Моя обязанность — охрана государя. Хотите, я сейчас протелефонирую Протопопову, и вы сами услышите его мнение о текущем моменте». И, не ожидая моего ответа, генерал взял быстро телефонную трубку, вызвал Протопопова и, передав мне вторую трубку для слушания, начал разговор. Генерал спросил Протопопова о положении дел в столице и его мнение о возможности отъезда государя в Ставку. Разговор происходил по дворцовому проводу. Протопопов отвечал весело. Он уверял, что в столице полный порядок и полное спокойствие, что никаких беспорядков или осложнений не предвидится. Что его величество может уезжать совершенно спокойно. Что уж если что и намечалось бы нехорошего, то, во всяком случае, он, дворцовый комендант, будет предупрежден об этом первым.