го тысяч пленных.
Ехали около 50 верст. Уже наступал чудный осенний вечер, когда подъехали к построенным покоем войскам. Раздалась команда: "Парад, шашки вон, пики в руку, слушай на краул, господа офицеры!" Неслись звуки национального гимна. А высоко над полем реял сторожевой аэроплан. Издали доносилась артиллерийская канонада. Государь обошел фронт, сопровождаемый лишь Лечицким, ген.-квартирмейстером Головиным и дежурством. Наследник остался у автомобилей.
"Трудно передать на словах", рассказывал позже ген. Головин, "те чувства, которые были на душе каждого из нас. Ощущалась гордость принадлежности к великой Русской Армии, действительные герои которой представлялись своему державному вождю, выйдя из объятий смерти и перед тем, как опять вернуться на свой крестный путь".
Государь обходил медленно, всматривался в лица офицеров и солдат, иногда останавливался и спрашивал про полк, про "дело". Он поражал знанием полков, частей, операций, "дел". После обхода Государь взял Наследника за руку и пошел с ним на середину поля. Тишина полная. Государь стал говорить. Говорил четко, просто, задушевно. Он благодарил войска за подвиги, призывал любить Родину, служить ей, как служили до сих пор... Он кончил. На поле стало как бы еще тише, а потом грянуло ура, да какое ура! "Такого могучего, сердечного ура я никогда не слышал", говорил тот же Головин и прибавлял: "да и не услышу".
Государь вернулся к начальствующим лицам. Ему представили представленных к наградам. Каждому Государь сказал ласковое, бодрящее слово. По просьбе командира II корпуса Сахарова, Лечицкий стал просить Государя о помиловании, находящегося на параде рядового Исакова, который еще не так давно был полковником и начальником инженеров 11-го корпуса. Исаков совершил антидисциплинарный поступок, был приговорен военно-полевым судом к расстрелу, но расстрел был заменен разжалованием в рядовые. Теперь, в последнем бою, Исаков совершил необычайный подвиг, как инженер содействовал взятию укрепленного пункта и ближайшее начальство представило его к солдатскому кресту Св. Георгия. Командир же корпуса, Сахаров, ходатайствует о помиловании его с производством в первый офицерский чин, что поддерживает и сам Лечицкий.
Государь приказал вызвать Исакова. По полю понеслось:
"Рядового 23-го Саперного батальона Исакова к Его Императорскому Величеству-уу!" и передавалось криком от части к части. Далеко из рядов построения выделилась фигура и понеслась по направлению к Государю. То был Исаков. В трех шагах он замер перед Государем и взял "на караул".
"К ноге!" Скомандовал Государь. Тот исполнил.
"Твои командующий армией и командир корпуса доложили мне о проявленной тобою доблести при взятии опорного пункта на высоте X. Награждаю тебя Георгиевским крестом 4-ой степени".
"Рад стараться, Ваше Императорское Величество", ответил Исаков. Государь стал прикалывать ему белый крестик и продолжал:
"Мне было также доложено, что при взятии этого опорного пункта тобою была проявлена не только замечательная доблесть, но и большое знание военно-инженерного дела... Рядовой Исаков, я возвращаю тебе все твои чины и ордена..." Затем Государь особенно задушевно, ласково добавил:
"Полковник Исаков, носите крест, который я вам сейчас накалываю столь же доблестно, как вы его заслужили..."
Слезы хлынули у Исакова, он прильнул к руке Государя, целовал ее. Текли слезы у Лечицкого, Сахарова, у всех генералов, у свиты; плакал старый Иванов. Наследник смотрел на Исакова широко раскрытыми глазами. Он даже взял Государя за рукав.
Уже очень темнело, когда стали усаживаться в автомобили. Государь предложил Лечицкому: "Платон Алексеевич, хотите, я вас подвезу по дороге?" Тот ответил наивно откровенно: "Никак нет, Ваше Императорское Величество, нам не по дороге, а я слишком долго отсутствовал из штаба армии и мне нужно принять длинный доклад начальника штаба, он ждет меня." Некоторые переглянулись. Государь ласково улыбнулся и пожал руку Лечицкого. Автомобили двинулись. Всадники "Дикой дивизии" бросились за ними по обеим сторонам дороги. Вспомнилась поездка на Кавказ, как провожали автомобили казаки с генералом Баратовым. Всадники отстали по знаку Государя.
Скоро совсем стемнело. Один за другим летели автомобили за головным с офицером Генерального штаба, который должен был вывести нас на станцию Богдановку, где ожидали императорские поезда. Но по пути сбились с дороги. Раза два меняли направление и, наконец, в полной уже темноте, подкатили к горевшей огнями станции, но оказалось, что попали, вместо Богдановки, на станцию Волочиск. Мой автомобиль пришел за государевым. Автомобиль же с Дворцовым комендантом проскочил в Богдановку. На станции поднялся переполох. Там был питательный пункт княгини Волконской. Все бросились к Государю.
Изумление и восторг неописуемые, особенно, когда увидели Наследника. Протелефонировали в Богдановку, дабы подали императорские поезда. Приходилось ждать. Государь, видимо довольный происшедшим, стал осматривать распределительно-питательный пункт. Время было самое обеденное. Никто, кроме Наследника, не ел с утра. Наследник питался бутербродами. Любезные хозяева пункта стали предлагать пообедать. Чем богаты, тем и рады! Быстро накрыли стол и Государь с Наследником и Дмитрием Павловичем стали с аппетитом есть то, что давалось проходившим через пункт раненым. Как говорили, пункт пропустил за время войны уже 260.000 человек, давая еду и чай.
Перед концом обеда мимо проносили на носилках тяжело раненого подпрапорщика. Государь подошел к нему, задал несколько вопросов, поблагодарил за службу, произвел в следующий чин. Раненый был в восторге. Персонал тоже.
Вскоре подошли поезда и Государь отбыл на север. Все были уставши от дневной езды и пережитых впечатлений. Они были на редкость сильные. Следующий день нигде не останавливались. В нашем вагоне шли несмолкаемые споры с генералом Дубенским и другими о вчерашнем дне. Некоторые находили, что не следовало подвергать Государя риску, да еще с Наследником, не следовало ездить в сферу огня противника. Вопрос был интересный и спорный. Но впечатление от всей этой поездки, от всего виденного и слышанного было самое крепкое, здоровое. Вера в войска, в конечную победу была полная. Досталось в пересудах и тому офицеру-колонновожатому, который сбился с дороги и привез Государя в Волочиск, вместо Богдановки. Вспомнили, как в начале войны шофер по ошибке привез Варшавского губернатора в зону неприятеля.
В ночь на 15 октября прибыли в Могилев. Ночевали в поездах.
Утром 15-го прибыла с Дочерьми Царица Александра Федоровна. Выехав из Царского 12 вечером, Государыня посетила Тверь, Ржев, Лихославль, Великие Луки и Оршу, где и осматривала лазареты, госпиталя, перевязочные и питательные пункты. Государь с Наследником встретили приехавших. В 12 ч. все проехали в дом Его Величества, но жить Царица с Дочерьми осталась в поезде. Приезд Государыни внес какое-то беспокойство и в свите, и в штабных. Приходится сказать, что вообще Государыню не любили. По разному за разное, очень часто несправедливо, но не любили. Такова была судьба этой бесспорно, хорошей по душе, больной Императрицы, так полюбившей Россию и Русский народ, так старавшейся от всего сердца принести им пользу и достигшей в последние годы лишь обратных результатов. Трагически сложилась ее судьба еще при старом режиме, до революции.
В этот приезд Ее Величества не могло укрыться Ее холодность к генералу Воейкову и очень немилостивое отношение к генералу Поливанову, приезжавшему в Ставку с докладом. После обеда 17 октября Царица, удостоившая своим разговором всех высших чинов, не сказала ни одного слова Поливанову, что, конечно, было замечено и было подвергнуто всяческим пересудам. И все, конечно, не в пользу Государыни.
16 октября Государь с Наследником снимался с чинами Штаба.
17 Государь идя на обычные занятия в Штаб взял с собою Наследника. При Алексееве Государь объявил сыну, что он награждает его медалью на Георгиевской ленте за посещение войск фронта и навесил ему медаль на грудь. Восторгу Наследника не было предела. Все его поздравляли, все называли георгиевским кавалером. А несколькими днями позже, генерал Иванов обратился к Государю с телеграммой, в которой указывая на посещение Наследником 12 октября раненых в сфере дальнего огня неприятельской артиллерии, а также в виду пребывания Наследника 13 октября в районе расположения корпусных резервов 11 и 9-й армий, ходатайствовала о награждении Вел. Кн. Алексея Николаевича серебряной медалью на Георгиевской ленте 4-ой степени. Это ходатайство явилось как бы оформлением пожалования Его Величества.
18 октября Их Величества с детьми выехали в Царское Село, куда и прибыли 19 числа.
Последние два дня я провел в Москве. После бодрящей, здоровой атмосферы фронта я попал в отравленную сплетнями и интригами атмосферу тыла. Казалось все и вся было настроено против правительства. Очень враждебно относились к Царице. Казалось вся интеллигентная Москва негодовала за увольнение Самарина. Самарина любило все Московское дворянство, уважало купечество и знала вся Москва с лучшей стороны. К нему особенно хорошо относилась Вел. Кн. Елизавета Федоровна. И если в Петербурге увольнение Самарина задело политические и общественные круги, то у нас это шло от разума, в Москве же недовольство шло от сердца. Казалось, будто увольнение Самарина обидело самую Москву, ее самое. И тем горячей бранили наш Петербург, бюрократию, правительство и все это сгущалось в одном чувстве недоброжелательства к Царице - Александре Федоровне. Казалось Царица, Вырубова и Распутин самые ненавистные для Москвы люди. Настроение недовольства переходило и на Государя. Самарина чествовали банкетами. Резкие речи произносились против "темных сил". От официальных чествований Самарин отказался.
К негодованию за увольнение Самарина пристегивали и Джунковского. Московская аристократия не забывала своего любимца. Его выбрали в Московское дворянство, устроили банкет. К двум этим именам прибавили как пострадавшего князя Орлова. По московским рассказам Орлов да Джунковский были чуть не единственные верноподданные Государя и их то и отстранили. Слышать все это было забавно. Здесь купались в сплетнях новых мучеников и рассказывали небылицы про Петербург и двор. Многое шло от окружения Вел. Кн. Елизаветы Федоровны. Чуть что, для достоверности ссылал