(«Архипелаг ГУЛАГ»)
Однако Солженицын сознательно искажает факты. К сожалению, для него важно не восстановление истинной картины событий, а обличение ненавистного коммунистического режима.
Это очевидно хотя бы из того, что в подтверждение своих слов автор «Архипелага» ссылается на П. Якубовича, утверждая, что администрация царских тюрем якобы запрещала профессиональным уголовникам занимать артельные должности и доходные места и «решительно становилась на сторону прочих каторжан». Как помнит внимательный читатель, в предыдущих главах мы уже не раз обращались к запискам Якубовича, где он утверждает совершенно противоположное и пишет о полном беспределе, который творили так называемые «бродяги» по отношению к остальным арестантам! Он же заявляет, что эти самые «бродяги» (то есть законченные уголовники) занимали практически все хлебные должности и нещадно обирали каторжан — при полном попустительстве начальства.
Конечно, чуть ниже тот же Якубович как бы смягчает сказанное и пишет:
Правда, в последнее время бродягам, слышно, сломили рога. Больше всего подкосил их Сахалин… сыграли роль и вообще более строгие узаконения относительно бродяжничества… К этому нужно прибавить, что тюремные условия изменились: начальство начало вмешиваться в артельные порядки арестантов, в их интимную, внутреннюю жизнь, став при этом решительно на сторону каторжан; во многих тюрьмах бродягам прямо запрещено занимать какие бы то ни было артельные должности. («В мире отверженных»).
Эти слова вроде бы подтверждают мысль Солженицына. Одна беда: сам-то Якубович не являлся свидетелем этих позитивных перемен! Он пишет о них по каким-то неясным слухам («слышно»). Сам автор этих «благих перемен» не застал. А он пробыл в каторге с 1887 по 1895 годы! То есть до конца XIX века «бродяги» уж точно были «королями» арестантского мира и никто им в этом не мешал. Кроме того, существует немало и других свидетельств того, что профессиональные преступники были царьками и в тюрьмах, и на каторге, всячески притесняя остальных арестантов и неплохо уживаясь с начальством (рекомендуем хотя бы «Мир тюремный» и другие исследования А. Свирского).
Следует также учесть, что подобного рода реверанс в сторону тюремного начальства необходим был Якубовичу для того, чтобы его «Записки бывшего каторжника» могли появиться в открытой печати (они публиковались под псевдонимом «А. Мельшин» в семнадцати номерах народнического журнала «Русское богатство» с сентября 1895 по июль 1898 гг.). Журнальный текст и без того был порядком укорочен и изувечен цензурой. А мог бы и не появиться вообще, если бы все ужасы и безобразия, описанные автором, не были показаны, так сказать, в плане историческом — как «преодолённые недостатки».
Но разве не то же происходило и во времена хрущёвской «оттепели»? Разве не так же появился и «Один день Ивана Денисовича» и другие произведения бывших зэков — как разоблачающие «перегибы культа личности», успешно «преодолённые» новым руководством? Между тем как на самом деле в начале 60-х по ряду позиций режим в местах лишения свободы СССР не слишком отличался от гулаговского.
Замечание же о том, что тюремное начальство мест лишения свободы царской России (видимо, по причине великой любви?) «обороняло» политических от уголовных — это вообще перл! Не обороняло — изолировало! Согласно решению особого совещания (замечаете преемственность названий?) под председательством военного министра, министра юстиции, главного начальника 3-го отделения и управляющего министерством внутренних дел в 1878 году было решено, что «политических преступников должно содержать отдельно от арестованных по делам другого рода и с этой целью… устроить особые для них помещения, с усилением там надзора…»
Изоляция эта была вовсе не следствием желания тюремного начальства защитить политических узников от уголовного «беспредела». Обосновывая необходимость строгой изоляции «политиков», киевский генерал-губернатор в письме министру внутренних дел 28 сентября 1898 года сообщает: «…У нас в стенах самой тюрьмы производится политическая пропаганда и сотни заключённых неизбежно развращаются в тюрьмах нравственно при соприкосновении с политическими арестантами и набираются социалистических и ярко противоуправительственных убеждений…».
При этом строжайшая изоляция имела целью не только пресечение вредной пропаганды, но зачастую психологическое давление и устрашение, вплоть до физического уничтожения. Пример такого подхода — организация тюремного быта в Новобелгородской тюрьме. Ненормальную жестокость содержания политических заключённых здесь признавали даже высшие сановники государства. Статс-секретарь Грот писал в 1877 году министру внутренних дел следующее:
Этот надзор стремится к одной лишь цели, замыкания накрепко в тесные камеры преступников, частью закованных в кандалы, представляя им затем оставаться по целым дням почти без занятий, наедине с самим собою.
Отсюда — те гибельные последствия, которые ведут заключенных медленным путём к болезням, а нередко и преждевременной смерти. Из 13 человек политических преступников, поступивших в тюрьму в начале 1875 г., двое уже умерли, причём один предварительно сошёл с ума, а из наличного состава 11 заключённых двое обнаруживают несомненные признаки умопомешательства и 5, кроме того, страдают анемиею, предвестницей болезни грудной чахотки» (цит. по М. Детков. «Наказание в царской России»).
При таком подходе неудивительно, что сами политические узники предпочитали такой тюремной «защите» от уголовников отбывание наказания плечом к плечу с «урками». Это можно было считать за счастье.
Тот же Пётр Филиппович Якубович, активный член «Народной воли», был в 1887 году приговорён к смертной казни, заменённой восемнадцатью годами каторги. В 1890 году он переведён в Акатуй, где политические содержались вместе с уголовными! И начальству не было дела до того, чтобы одних «оборонять» от других. Впрочем, отношение уголовных каторжан к редким в то время «политикам» не было особенно агрессивным и такой «обороны» не требовало. Обороняться следовало порою от самих тюремщиков: так, в конце XIX века известие об изнасиловании политзаключённой Ольги Лобатович надзирателями Красноярской тюрьмы появилось даже в зарубежной печати…
Этот исторический экскурс необходим нам для того, чтобы вновь подчеркнуть преемственность большевистского режима в деле наказания политических противников. Разумеется, с учётом времени менялись методы и средства, но цель оставалась одной: подавление, устрашение, изощрённые издевательства и в конечном счёте — физическое уничтожение оппозиции.
Спору нет: в последнее десятилетие своего существования самодержавие пыталось осуществить некоторые либеральные преобразования в обществе, в том числе и смягчить режим для политических заключённых. Безусловно, тоталитарный социализм по подлости, дикости и жестокости своей не сравним с Россией времён Николая II. Конечно, Сталин и его холуи далеко обогнали своих предшественников. И всё-таки преемственность традиций ощущается слишком явно.
Но вернемся к сталинскому Гулагу. Итак, с одной стороны, всевластие здесь профессиональных преступников-рецидивистов основывалось на «тюремных традициях», идущих ещё от старорежимных «иванов». С другой стороны, «блатных» активно поддерживала администрация лагерей, видя в них противовес «политикам» и средство обуздания последних (количество которых день ото дня всё более росло). «Социально близкие» в глазах администрации и руководства ГУЛАГа представляли меньшее зло и опасность, нежели «враги народа».
Вскоре «воровские» группировки приобретают в лагерях громадное влияние и вес. К ним и к их лидерам всё чаще обращаются заключённые для разрешения своих конфликтов.
При этом следует иметь в виду, что настоящие, «авторитетные» «воры» избегали сотрудничества с начальством, не занимали руководящих должностей, не работали и жили исключительно за счёт других арестантов.
Бригадирские должности, впрочем, занимала «воровская пристяжь», снабжая «законников» всем необходимым. Кстати, если уголовник был не «коронован», то для него не считалось особенно зазорным и повкалывать. Разумеется, большинство из них не столько работали, сколько «заряжали туфту».
Политзаключённая Ольга Слиозберг вспоминает:
Нечего и говорить, что трудом нельзя было ничего добиться, что нас обманывали, что бригадиры-блатари записывали нашу выработку своим дружкам, что демонстративно для политических были отменены зачёты (уголовникам за хорошую работу день засчитывался в полтора и даже два). Нам давали тяжёлый инструмент и самые тяжёлые участки.
…А между тем труд — это было последнее, что нас отличало от массы деморализованных и циничных блатарей. Их отношение к труду было страшным.
…Бригадиры (бывшие кулаки) дрались за «политиков» — они знали, что мы будем работать добросовестно и систематически, уголовники же в час так, что за ними не угнаться, а чуть отвернётся бригадир, лягут и будут спать, пусть вянет рассада, пусть мороз побьёт молодые растения.
И чуть дальше следует описание житья-бытья «блатных» и «бытовиков»:
Совсем другая картина была в «весёлой» палатке. Там стояло семь деревянных кроватей, покрытых розовыми, голубыми, цветастыми одеялами. Подушки с вышитыми наволочками. На наволочках изображены румяные, с глазами в пол-лица девицы, голубки, цветы и вышиты надписи, вроде «Приснись мне, милый, люблю, нет силы» или «Днём и ночью без тебя нету мочи». Над постелями висели самодельные коврики из мешков с вышитыми кошками, лебедями, цветами, японками. На столе стояла, предмет нашей зависти, настоящая керосиновая лампа со стеклом.
…В этой палатке веселились далеко за полночь. Визжала гармонь, визжали пьяные голоса девиц, хрипели мужские.