ди них. Так что социальная реклама тут не сработает.
— Ладно. А как насчёт обычной рекламы? Вот почему мы покупаем и пьём именно этот сорт кофе, а не другой? Если они создадут такую методику, на ней миллиарды можно заработать! Причём, заметь, это имеет смысл только при соблюдении тайны. Если конкуренты будут иметь такую же технологию, всё так на так и выйдет. Или ты будешь утверждать, что наши правители чужды коммерции?
— Не буду. Но и для коммерческой рекламы эта разработка на внутреннем рынке не нужна. Если зачем-то нужно дать преимущество одному из конкурентов, остальных можно просто посадить. Или как-нибудь затруднить им бизнес более гуманными методами.
— Уговорил, Паша. Эта штука, разрабатываемая «матюками», ориентирована на внешний мир. Что из этого следует?
— Вот в этом и заключается моя гениальная догадка.
— Ты прямо сейчас лопнешь от скромности у меня на глазах. Точнее, на глазу. Левом. Правый почти ничего не видит.
— Ниночка, лучше скажи мне, что такое русский мир за пределами России? Какие территории в него входят?
— Украина, Белоруссия, Молдавия, частично Казахстан, ну и совсем немного Прибалтика. Кроме них, ещё в какой-то степени Израиль и Брайтон-бич, этот — если верить прессе.
— Умница! Теперь исключаем Брайтон-бич, поскольку он никому здесь не нужен…
— Откуда ты знаешь?
— Что тут знать? Русские в Америке особой роли не играют, какой смысл на них влиять?
— Пусть так. И что?
— Остаётся бывший СССР и Израиль.
— Паша, я не понимаю, к чему ты ведёшь.
— Я веду к тому, что этот проект по факту направлен против Израиля. Помимо прочего.
— Согласна. Дальше!
— А дальше — что в этом проекте делает еврей Гринберг? Спорим, что у него полно родственников или знакомых в Израиле? Был бы он учёным с мировым именем — другое дело. Но он рядовой филолог, наверняка в пединституте есть другие, ничем не хуже, причём без связей за рубежом.
— В самом деле, хороша секретность! И чем ты это объясняешь?
— Тем, что евреи говорят на русском немного не так, как мы, у них свой диалект. Не все, но многие. Для охвата этой публики Гринберг и понадобился. Но готов спорить, к полной информации о проекте у него доступа нет. И не будет никогда, если в конторе Рогова хоть чуток понимают в секретности. А там понимают, судя по тому, что мы наблюдаем!
— Паша, так если у Гринберга нет допуска к секретам нужного уровня, или как это у них называется, то его никто директором не назначит!
— Вот это мне и пришло в голову, пока вскипала вода в кофейнике.
— Но тут слишком много «если». Например, Гринберг пользуется особым доверием спецслужб. И все твои рассуждения летят псу под хвост.
— Может, и так. Но я не верю, что руководить разработкой оружия против Израиля поставят еврея. Пусть он при этом хоть сто раз пользуется доверием.
— Он и сейчас занимается этой разработкой, — указала Нина.
— Сейчас он, скорее всего, точно не знает, против кого будет использовано оружие. Да и контролировать его проще, когда он не директор.
— Паша, ты с уверенным видом рассуждаешь о вещах, которые тебе известны исключительно понаслышке. Но я не буду спорить. Только один к тебе вопрос. Эти рассуждения элементарны. Ладно мы никак не могли понять, что происходит, мы дилетанты в детективной работе. Но почему такое простое дело не раскрыли профессионалы?
— Это тоже элементарно, — улыбнулся Павел, и Нина улыбнулась ему в ответ. — Сначала в следствии участвовала ФСБ, значит, тот полковник вполне мог следствие сорвать. Затем за дело взялся Рогов, а он вообще не способен раскрывать дела, независимо от их сложности. По крайней мере, так все говорят. Короче, Ниночка, одевайся, и поехали пытать Лебедева!
— Прямо сразу?
— А чего тянуть?
— Ты так логично умеешь рассуждать, Пашенька. Вот и подумай, почему же это я после душа не захотела одеваться?
— Я тебя правильно понял?
— Частично. Мужчина не способен до конца понять женщину. Тем более, правильно понять.
Глава 42
Хоть супруги и решили игнорировать слежку, всё равно то Павел, то Нина поглядывали назад, но никаких машин, преследующих их «Форд», в глаза не бросалось. Им даже в голову не пришло, что коллеги капитана Рогова знали, куда детективы-любители держат путь, и потому могли спокойно ехать поодаль, не привлекая внимания.
Павел припарковал свой автомобиль возле дома, в котором проживал Борис Павлович Лебедев, вышел из машины, оглядел небольшой дворик и снова никаких признаков слежки не обнаружил. Дождавшись, пока Нина тоже выйдет, он включил противоугонку и вместе с женой направился к двери подъезда. Разумеется, тут, как и почти везде, имелся домофон, не давая так просто войти нежелательным визитёрам. Впрочем, совсем недавно в чужой подъезд проник нежелательный визитёр Миша, и никакие домофоны ему не помешали.
— Что сейчас делаем, Нина? — поинтересовался Павел. — Он же может просто нам дверь не открыть.
— Попросим его. Если не откроет, тогда и будем думать. Может, его вообще дома нет.
Лебедев, как оказалось, дома был, и на вызов ответил сразу.
— Борис Павлович, это Павел и Нина Воронцовы, — представился Павел. — Нам можно войти?
— Входите, — тяжело вздохнув, разрешил Лебедев и отпер вход в подъезд.
Поднявшись на лифте, супруги оказались перед распахнутой дверью, возле которой стоял, ожидая их, одетый в застиранные до дыр джинсы, не то обрезанные, не то оборванные до колен, и столь же неновую рубашку хозяин квартиры.
— Здравствуйте! — поприветствовал его Павел. — Мы хотим вам задать несколько вопросов.
— Проходите, располагайтесь, — пригласил Лебедев. — Чай, кофе? Или чего покрепче?
— Кофе, пожалуйста, — попросила Нина.
— Сейчас заварю. Я вас ждал завтра, думал, сегодня вы будете отдыхать после тех неприятностей, которые обрушились на ваши головы, в том числе и по моей вине. Нина Георгиевна, я искренне прошу у вас прощения за то, что вам повредили лицо. Клянусь, это не планировалось. Вас должны были просто арестовать на пару-тройку недель, чтобы вы не помешали спецоперации ФСБ. Драка — целиком инициатива нашего спецназа, имеющего далеко не лучшую репутацию.
— Синяк — ерунда, — отмахнулась Нина. — Не переживайте. Да и ошибаетесь вы, в том, что драку затеяли эти милые юноши. На самом деле это моя заслуга. В тот момент мне казалось, что так будет правильно.
— Всё равно, бить женщину — это недопустимо!
— Забудьте, Борис Павлович, это действительно мелочь. Мой подбитый глаз не стоит того внимания, которое вы ему уделили. Вот когда меня изнасиловали на публике, это было серьёзно. Вся моя жизнь тогда перевернулась.
— Но как такое возможно? Носит же земля таких…
— И пусть их носит дальше. У вас, я слышу, чайник уже кипит. Мы оба пьём чёрный и без сахара.
— Надо же, я тоже, — Лебедев отправился на кухню, откуда вскоре вернулся с тремя чашками напитка, который, если судить по запаху, ничем не уступал любимому сорту Павла и Нины. — Извольте, господа, чёрный кофе. И пусть московские идиоты называют его в среднем роде, нас, настоящих русских людей, это ни к чему не обязывает.
— Спасибо, — поблагодарил Павел и сделал глоток. — Кофе действительно отменный. Тем не менее, позвольте настоящим русским людям в нашем лице кое о чём спросить вас, тоже настоящего русского человека.
— На самом деле, молодые люди (а по сравнению со мной вы ещё совсем молодые), у вас ко мне всего один вопрос. А именно: не я ли автор писем, побудивших уволиться трёх директоров филиала НИИ русского языка? Верно?
— Да, Борис Павлович, мы хотели задать именно этот вопрос.
— Полагаю, что в случае моего отрицательного ответа вы намеревались применить ко мне некоторые болезненные меры физического воздействия, в просторечии именуемые пытками. Не знаю, смогли бы вы осуществить это намерение на практике, вы не выглядите садистами. Но я избавлю вас от неприятного решения, чтобы впоследствии вы не испытывали муки совести из-за того, что запытали старика до смерти. Понимаете, я человек ещё старой, советской закалки, и если чего-то не хочу говорить, то никакие пытки меня не заставят. А сердце у меня ни к чёрту, поэтому долго пытать не удастся. Итак, ответ на ваш вопрос — да, именно я составил те три письма, и, судя по результату, составил их отлично.
— Всё оказалось намного проще, чем мы предполагали, — отметила Нина. — Что не может не радовать.
— Куда уж проще? — удивился Лебедев. — Ладно, несравненный Анатолий Семёнович не смог решить столь элементарную задачку, но вы-то, люди с высшим техническим образованием, почему так долго тянули? Неужели занятия этой вашей магией настолько повлияли на способности к логическому мышлению? Тут дел всего-то на пять минут!
— Нам так не показалось, — призналась Нина. — Но мы всё-таки её решили.
— Вот смотрите, — Борис Павлович приступил к объяснениям. — Сначала определяем, куи продест, то есть кому это всё выгодно. Мотив тут очевиден — кому-то понадобилось кресло директора. Претендентов на него осталось всего двое: я и Аркаша Гринберг. Теоретически, так сказать. Ведь мы с ним, после всех этих увольнений, единственные оставшиеся в НИИ люди с учёной степенью доктора филологических наук. То есть, вам предстояло выбрать на роль злодея одного из нас. Выбор прост. Даже имея самое больное воображение, невозможно представить, чтобы во главе сверхсекретного проекта по решению стратегических задач внешней политики был назначен еврей. Всё, задача решена.
— Вы же сами говорили о Розентале, — напомнила Нина.
— И могу повторить, Нина Георгиевна. Дитмар Эльяшевич Розенталь — выдающийся, если не величайший, русский лингвист. Причём признанный всеми отечественными учёными нашего профиля. Но это в Москве, а у нас, в провинции, до сих пор всё по-старому. Еврей — значит, наверняка потенциальный предатель. При первой возможности сбежит в Израиль, а то и в США, и немедленно передаст ЦРУ и Моссаду все наши секреты, которые только сможет передать.