Итак, прохожу между колоннами дебаркадера и выхожу на Измайловский бульвар. На перроне полно явных видимых всем городовых и тайных полицейских шпиков, но на такого респектабельного меня не обращает внимания ни одна дрянь. Зато обращают внимание женщины облегченного поведения, но они мне сейчас неинтересны. Видя мое чуть брезгливое выражение лица, жрицы платной любви возвращаются на свои исходные позиции. Такой респектабельный господин, как я, никогда не будет снимать шлюх на вокзалах. Подруги по борьбе в этом смысле обходятся значительно дешевле и от них почти нет риска заразиться нехорошей болезнью, тем более что почти все они сами вешаются мне на шею. Этих подруг я меняю так часто, что все они стали для меня на одно лицо, и я почти не отличаю одну от другой. А может, это и к лучшему. Превратности революционной жизни велики, и поэтому меняются мои временные подруги достаточно часто. И хоть внутри нашего сообщества взаимоотношения достаточно интимные (в смысле, духовно-доверительные), я не хочу привязываться ни к одной из своих временных подруг. Ведь они – всего лишь хворост, которому предстоит сгореть в огне революции, а меня ждет великое будущее.
Выйдя на бульвар, оглядываюсь по сторонам. Стоит великолепная погода, как раз под мое сегодняшнее настроение. На мне – шляпа-котелок и серый костюм в мелкую полоску, в руке то самый саквояж, через руку аккуратно перекинут плащ, а кончики подкрученных усов воинственно торчат, всех как на портретах германского императора Вильгельма второго. Иду я, молодой и удачливый; с виду обычный человек, но на самом деле – вершитель истории… И барышни – не те, что на вокзале, а совершенно обычные – чуть дольше задерживают на мне взгляд, и улыбаются игриво, и строят глазки, и поправляют свои шляпки. Но и такими барышнями у меня сейчас заниматься совершенно нет времени. Требуется подготовиться к тому подвигу, что мне предстоит совершить. Совершить во имя Революции, прославив в веках свое имя… Дело это совсем не пустяковое, и потому нужно тщательно обдумать все детали и учесть малейшие нюансы.
Я поднимаю руку в призывном жесте, и ко мне тут же подлетает лихач. Коляска у него лаковая, колеса на эллиптических рессорах, а серый в яблоках конь буквально лоснится от сытости и здоровья. Я сажусь в коляску на мягкое сиденье, ставлю саквояж на колени и командую: «В «Националь!»»
Дорогой я продолжаю размышлять о грядущем деле. Я не могу проколоться. Просто не имею права. И я смогу… Непременно смогу это сделать – убить русского царя Николая II. Этого кровавого сатрапа, проклятого своим народом. Я осчастливлю Россию, освободив ее от мучителя. Мы давно уже планировали это сделать, но появление мистера Доу с его деньгами ускорило воплощение наших планов. И ведь именно мне выпала такая честь – устранить императора… Мне, разумеется, несказанно польстило, что мистер Доу обратился не к кому-то ко мне, но, конечно, в одиночку мне не справиться с этим поручением. И потому я прибыл первым и с деньгами, в первую очередь, для того, чтобы обосноваться – снять конспиративные квартиры и мастерские, в которых будут изготовлены бомбы. Я же говорил, что деньги – это тоже оружие. Остальные члены моей группы подъедут позже. Но, кроме того, мистер Доу дал мне еще несколько явок и назвал пароли, которые сидят теперь у меня в голове.
Однако наибольшая ответственность все же лежит на мне. Это именно я должен придумать план ликвидации царя Николая. И план этот должен сработать наверняка, что особенно сложно в связи с тем, что, по сведениям мистера Доу, с момента смерти императрицы царь ни разу не покидал Царского села.. Ну что ж, у меня был хороший учитель – Азеф, и будет вполне закономерно, если я во всем его превзойду. О, они там, в Боевой Организации, еще не знают всех моих возможностей… Вот он – шанс показать себя! Когда Азеф услышит о моем подвиге, он будет рвать на своей голове остатки волос от досады – как же это, его обскакали и даже не поставили в курс дела…Тут может быть два варианта. Либо Азеф действительно является агентом охранки – и тогда они его арестуют по подозрению в причастности к этому убийству, либо он не является агентом – и тогда для него все пройдет как обычно. Он скроется от преследования, заляжет на дно, а потом снова объявится в Швейцарии, собирать очередную группу для очередного дела. Провокатор Азеф или нет, но все равно все должно быть сделано с особым тщанием. Но я еще обдумаю все детали, когда на снятой мною конспиративной квартире соберутся остальные участники нашей группы…
Пока же копыта лошади цокают по питерской брусчатке, а мною все сильнее овладевает знакомое возбуждение… Так всегда бывает перед «делом». Кажется, будто какая-то сила приподнимает меня над землей, и при этом мозг словно озарен светом некоего откровения. И в этот момент я сильно, неистово люблю жизнь – люблю как раз за то, что она так восхитительно коротка, что она может закончиться в любую минуту… Мне бы не хотелось становиться стариком. Учитывая род моей деятельности, можно предполагать, что едва ли я умру в своей постели, при враче и нотариусе. Нет; жизнь моя пронесется по небосклону Мироздания ослепительной вспышкой… Но долго еще на Руси будут помнить мое имя; его занесут в анналы истории как имя героя и спасителя России. А может быть, как злодея и душегуба; мною будут пугать детишек, чтобы они не баловались… Впрочем, все это неважно. И Революция неважна. Важно только мое место в ней и та слава, которую я оставлю после себя. Мне нравится моя жизнь, мое дело, и сам я себе нравлюсь, вот такой, какой есть – умный и коварный, упрямый и обворожительный… А ведь в душе я поэт и романтик – наверное, именно поэтому женщины тянутся ко мне. Нет, я никогда не читаю им своих стихов, но эту вторую мою суть они видят в глубине моих глаз. Ведь неоднократно мне приходилось слышать, что у меня «удивительный взгляд»…
Почему же я выбрал путь террора? Я талантлив, я мог бы писать повести и стихи, издавать книжки… А потому, что быть просто писателем – скучно. Скучно и неинтересно. У писателя должен быть обширный жизненный опыт… Я не умею фантазировать. Но красиво и убедительно складывать слова могу. И когда-нибудь, если проживу достаточно долго, непременно напишу мемуары, в которых опишу свою деятельность. Опишу так, что многие захотят повторить мой жизненный путь… А путь мой – это борьба за социализм. Я чувствую в себе огромный потенциал. О, я мог бы изменить весь мир… И я постараюсь это сделать. Обязательно постараюсь. Смерть русского царя послужит началом великих перемен, и эти перемены обязательно будут носить мое имя. Пройдет сто лет – и этот город будет носить мое имя, а на каждом углу тут будут стоять мои памятники. Ну конечно, мои – не Азефа же, который толстый, страшный, и к тому же еще полицейский провокатор.
21 мая 1904 года, полдень. Санкт-Петербург, Владимирский дворец, кабинет ВК Владимира Александровича
Главнокомандующий гвардией и пожизненный регент Российской империи Великий князь Владимир Александрович
После сытного обеда, по закону Архимеда (то есть исходя из заведенных в его доме порядков), великий князь взял со стола меню и удалился к себе в кабинет, чтобы там, в тишине и покое, собственноручно сделать на нем пометки о своих впечатлениях относительно вкуса блюд. Для Великого князя это было весьма ответственное дело. Он обладал огромной коллекцией таких заметок – благодаря им он мог в точности описать каждый свой обед. Нам – людям, привыкшим питаться для того чтобы жить – не понять тех, кто жил для того, чтобы есть…
За этим благородным занятием и застала третьего сына императора Александра Второго его супруга, Великая княгиня Мария Павловна, урожденная Мария Александрина Элизабета Элеонора, дочь великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха Франца II и Августы Рейсс-Шлейц-Кестрицской.
Эта блистательная женщина шкафообразных габаритов, на квадратном лице которой застыло вечно брезгливое выражение, свойственное обычно базарным торговкам, среди Романовых была вечно второй по влиянию после вдовствующей императрицы Марии Федоровны, но зато прочно удерживала звание первой интриганки Российской Империи. Современники отмечали, что супруга Великого князя Владимира Александровича была крайне амбициозна и считала, что занимаемое ею место не соответствует ее происхождению и талантам*. Как раз поэтому с того момента, как стало известно о возможном самоустранении Николая Второго, Владимирский дворец неизбежно становился эпицентром проанглийского заговора, у руля которого стоял не сибаритствующий Великий князь, а его деятельная и неудовлетворенная своим статусом супруга.
Историческая справка: * Придворный чиновник генерал А. А. Мосолов писал о ней в своих эмигрантских мемуарах: «Не существовало в Петербурге двора популярнее и влиятельнее, чем двор великой княгини Марии Павловны, супруги Владимира Александровича».
Явная слабость Николая как правителя, неизлечимая болезнь Георгия и стойкое нежелание Михаила занимать трон вот уже больше десяти лет подпитывали эти амбиции надеждой, что однажды на престол Российской империи взойдет или ее супруг, Великий князь Владимир Александрович (следующий в линии наследования после Александра III), или один из их сыновей. Такими она и воспитала своих детей – избалованными, живущими в вечном ожидании того, что однажды на кого-то из них свалится манна небесная в виде царского трона и прилагающихся к нему молочных рек с кисельными берегами. Помимо всего прочего, вступая в брак, Мария Павловна наотрез отказалась принимать православие; а по законам Российской империи, даже бы если открылась такая вакансия, права на престол детей, рожденных от не православной матери, становились сомнительными и могли быть оспорены*…
Примечание авторов: * С точки зрения Марии Павловны, одно другому не мешало. В нашем прошлом она даже благословила союз своего сына Кирилла с британской принцессой Викторией-Мелитой, которая: во-первых – тоже отказалась принимать православие; во-вторых – была разведена; в-третьих – приходилась Кириллу непозволительно близкой родственницей, ее мать была родной сестрой отца Кирилла; в-четвертых – исходя из первых трех пунктов, император Николай