Я полюбила революцию горячо и страстно. Я полюбила товарищей, что рассказали мне о ней. Они относились ко мне с уважением и симпатией – так, как никто прежде не относился. И однажды среди этих людей, товарищей, я встретила ЕГО… В его глазах бушующим пожаром светился неукротимый фанатичный огонь, бледная кожа его была холодна и длинные пальцы нервически подергивались, когда он, глядя куда-то в пространство перед собой, излагал свои идеи. Он тоже любил революцию, но делал это с каким-то мрачным фатализмом; и для меня он стал ее олицетворением, ее героем и ее символом. И сразу я потянулась к нему всей своей душой, и невидимые нити связали меня с ним накрепко, на веки вечные… Все исчезало для меня, когда он останавливал на мне свой взгляд. И взгляд его менялся при этом. Он становился каким-то более человеческим, что ли… Фанатичный огонь в них притухал, и вместо него зажигалось нежное и трепетное пламя, будто от свечи…
Он находил, что я красива. Он любил целовать мои глаза… И влечение мое к нему было каким-то болезненно-неутолимым, словно тяга к кокаину. Странно, но, оставаясь наедине, мы с ним почти не разговаривали. Мне нравилось ощущать, как руки его, лаская меня, становятся теплыми. С упоительным наслаждением я ловила его дрожь, слушала его сбивчивое дыхание и неразборчивый шепот… Наши ночи были полны мистического ощущения какого-то непостоянства, какой-то трагической мимолетности, непрочности, балансирующей на краю небытия… Но я знала, что мы с ним – одно. Где бы он ни оказался впоследствии, я неизменно окажусь рядом. О, это я говорю так о наших душах… Они проросли в друг друга, образовав единое целое, неразрывное и вечное…
И мы оба были готовы отдать наши жизни во имя революции… «Дора, моя драгоценность… – говорил он мне, бывало, заглядывая в глаза и проводя пальцем по моей щеке, – что такое смерть? Это всего лишь небытие. Нет никакого загробного царства. Мы просто перестанем существовать, но деяния наши останутся в веках! Они изменят историю и принесут благо народу… Мы будем жить в сердцах тех, ради кого мы отдали свои жизни… О Дора… Знай всегда, что я люблю тебя. Ты прекрасна, Дора Бриллиант…»
Он погиб нелепо и… совсем не героически. Бомба, которую он снаряжал в ночь перед делом, взорвалась у него в руках. Он нечаянно сломал стеклянную трубку, что запускала смертоносный механизм – и прогремел взрыв, разорвавший его тело на части… Всему виной была просто дурацкая случайность, от которых никто не застрахован. Смерть его стала большой потерей для нашей организации.
Я же не чувствовала, что его больше нет со мной. Мне казалось, что он никуда не ушел. Я даже не оплакивала его смерть – я думала, он может обидеться на то, что я считаю его мертвым. По ночам мне отчетливо слышался его голос: «Ты прекрасна, Дора, Бриллиант…» И тогда я замирала в предвкушении его прикосновений… Но ничего не происходило, и я напоминала себе, что его больше нет. Но не могла, не могла по-настоящему поверить в это! Странно – я безоговорочно верила ему, когда он говорил, что смерть – это небытие; а теперь я была убеждена в обратном. Я знала, что, хоть он и умер, но он существует! Где-то там, за гранью нашего мира. Он ждет меня. Он любит меня и хочет быть со мной. Он – мой единственный любимый, первый и последний мужчина; никогда у меня уже не будет других…
Я отдам свою жизнь во имя революции. Я отдам ее ради твоей памяти, любимый! Я приду к тебе и буду с тобой навеки, где бы ты ни находился сейчас. Вот только придет срок… Только чтобы не зря… Чтобы наверняка…
Я долго ждала этого шанса. Я старалась быть примерным членом нашей Боевой Организации. Я хотела настоящего дела…
Наконец мне сообщили, что меня хотят задействовать в чрезвычайно важном мероприятии. Предстояло убить очень важную персону… Кого именно, мне, правда, не сообщили. На конспиративной квартире, которая находится в этом доме, мне предстояло встретиться с руководителем нашей группы Борисом Савинковым. Он должен был объяснить мне мою роль и задачу в готовящемся деле. Тогда-то мне и предстояло узнать, кто будет нашей жертвой…
26 мая 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, съемная конспиративная квартира по адресу: ул. Жуковского, дом 31 кв. 1.
Через неделю после своего прибытия в Петербург и за день до приезда Доры Бриллиант Савинков-Форман по объявлению в «Новом времени» снял для своей группы меблированную квартиру у одной немки, содержавшей пансион. Он сам продолжал быть богатым англичанином, агентом велосипедной фирмы, Дора играла роль его любовницы-содержанки и бывшей певицы варьете «Буфф», Сазонов был лакеем, а Ивановская – их экономкой. Мацеевский, Каляев и Дулебов снимали углы в других местах и встречались с Савинковым в городе под видом то торговцев папиросами, то разносчиков пирожков, то чистильщиков обуви.
Азеф наезжал в Санкт-Петербург непредсказуемо и со своей приметной рожей почти никогда не появлялся на конспиративной квартире группы Савинкова. С самим Савинковым Азеф при этом встречался в разных людных местах, варьете или ресторанах. И Савинков во время этих встреч каждый раз пытался угадать, прав ли был Джон Доу, говоря о его провокаторстве, или это наглый поклеп на честного человека. Если Азеф провокатор, то тогда и самому Савинкову в любой момент грозит арест. Но пока Бог миловал – слежки за собой Савинков ни разу не обнаружил и был почти уверен, что шефа оклеветали. Открыться же ему мешал миллион швейцарских франков, которыми в таком случае явно придется поделиться, отдав львиную долю.
А в квартире на Жуковской конспиративная жизнь группы Савинкова была разработана в мельчайших подробностях, согласно правилам все того же Азефа, как чрезвычайно опытного террориста. При этом ничего не вызывало у окружающих подозрений. Дора Бриллиант даже получила от квартирной хозяйки предложение сменить содержателя – мол, есть более выгодное предложение от человека, который усыплет красавицу-еврейку бриллиантами с ног до головы. Сазонов, честный и непьющий, подружился со швейцаром, был на хорошем счету у старшего дворника, а также являлся завидным женихом для всех молоденьких (и не очень) горничных в доме. Сазонов буквально прописался в швейцарской, Ивановская подружилась с дворничихой, в результате чего старший дворник по утрам пил кофе у них на кухне, а Савинков с Дорой уходили «гулять» на весь день, а на самом деле – имитировать подготовку к ложному покушению на Плеве и готовить настоящее покушение на Николая Второго.
Но вся эта конспирация Савинкова и его людей была из разряда «гремя ведром, тихо и незаметно ползет слон по посудной лавке». Дело в том, что старший лейтенант Мартынов, вместе с прочими аксессуарами привез с Дальнего Востока такую занятную книжку, как «Воспоминания террориста» авторства все того же Савинкова. И хоть к тому моменту, как в Царское Село с покаяниями явились Великий князь Владимир Александрович и его супруга, новорожденной Службе Имперской Безопасности было всего пять дней, все закрутилось почти немедленно. Слишком уж впечатлила государя-императора Николая Александровича кающаяся Михень, а это само по себе еще то зрелище. А если серьезно, то даже малейший намек на то, что в деле замешаны англичане, заставил его вспомнить о судьбе несчастного Павла Первого. Более того, он был уверен, что его дядюшка, король Эдуард VII (женат на сестре его матери) не был даже осведомлен о планируемой акции, проводимой по инициативе высшего эшелона британской номенклатуры.
Тут надо сказать, что умирать Николай Александрович больше не хотел и, совершая душеспасительные прогулки в обществе Аллы Лисовой, даже потихоньку начал строить планы на то время, когда он уже отойдет от дел и станет частным лицом. Кроме того, как добрый семьянин, Николай Александрович не хотел, чтобы его безвременная кончина усложнила жизнь его ближайшим родным или стала поводом для их безвременной смерти. Если начнется схватка за престол без правил, то никто не сможет гарантировать жизнь его сестрам, брату и матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне. На троне требовалось продержаться ровно столько, сколько требуется для того, чтобы в Петербург явился его брат Михаил, овеянный славой победителя японцев, вместе с новообразованной на полях Маньчжурии лейб-кампанией. А дальше – примет он власть сам или уступит ее Ольге, всей силой своего авторитета поддержав сестру при восхождении на царство – Николая устроит любой вариант, лишь бы все прошло тихо и мирно, без попыток цареубийств, дворцовых переворотов и народных бунтов.
По этим причинам формирование штата Службы Имперской Безопасности, которое до того момента шло со среднеарифметической для этих времен скоростью, получило мощный электрический импульс в район ягодиц. Проще говоря, все забегали как укушенные. Указ Николая Второго о формировании Службы предусматривал изъятие в ее пользу из системы МВД Особого отдела Департамента Полиции, который становился руководящей структурой службы и всех охранных отделений, становящихся ее представительствами на местах. Кроме того, из системы МВД в пользу имперской безопасности изымался летучий отряд филеров под руководством Евстратия Медникова, а из состава ОКЖ к новому ведомству полностью отходила загранразведка. Также директор Службы получил право переводить или прикомандировывать к себе на неограниченный срок любого понадобившегося ему офицера или чиновника, к какому бы ведомству тот ни принадлежал.
В общем, структура новорожденной имперской спецслужбы, согласованная с Зубатовым и утвержденная Николаем Вторым, в общих чертах повторяла структуру КГБ СССР, разумеется, с некоторыми разумными изменениями. Так, например, четвертый отдел занимался борьбой не с антисоветскими, а с революционными и национал-сепаратистскими элементами, а «пятерка» противостояла не идеологическим диверсиям (дурацкое занятие для госбезопасности, этим должны заниматься другие службы), а обыкновенному террору. В остальном же все находилось на своих местах: первый отдел – загранразведка; второй – контрразведка; третий – армейская контрразведка; шестой – экономическая безопасность (мошенники, фальшивомонетчики и прочее), седьмой отдел – наружное наблюдение, основу которого составили люди Евстратия Медникова; восьмой – правительственная связь и девятый – охрана правящей фамилии и высших чиновников. Не все появилось сразу, и не все сразу заработало, но первые операции новой спецслужбы последовали почти сразу после начала ее формирования.