Я подошел.
По дну канавы, выкидывая перед собой руки, по-пластунски полз Серп Иванович Сказкин. Пиджачка на нем не было, но лампасы на штанах еще не стерлись.
— Летишь? — спросил я сверху.
Серп, из-под кепки, кивнул.
— Лечиться?
Серп снова кивнул, удаляясь от меня со скоростью черепахи. Полз он, конечно, к кассе: прятался от уже несуществующей очереди, хотел взять внезапностью.
Целеустремленность Серпа Ивановича мне понравилась. Стараясь не осыпать его песком, я медленно шел рядом с ним вдоль канавы:
— Хочешь вылечу?
«Как?» — без слов спросил Сказкин.
— Два месяца физических работ. Два месяца вне всяких знакомых. Два месяца ни грамма в желудок. Выплаты — только по возвращении. Идет?
— Идет!
Так Сказкин попал в Пятый Курильский.
Утешая осиротевшего Агафона, Серп Иванович три долгих дня варил в кастрюльке отменный компот. «Тоже из моря?!» — намекал я на злополучную говядину. Серп Иванович отставлял в сторону кружку, значительно замечал: «Не так, чтобы совсем, но через Агафошу…» И хитро смотрел на Мальцева.
Мальцев молчал.
«Смотри, Серп! — грозил я. — Если ты сапоги на компот сменял, с тебя высчитаю!» — «Да нет! — довольно объяснял Сказкин. — Я ведь говорил, гак вертлюжный в песках нашел. Мне он ни к чему, а Агафон все собирает…»
Душный, томительный цвел над островом август.
С вечера всходила над вулканом Венера. Семь тонких ее лучиков, как мягкие плавники, нежно раскачивались в ленивых волнах залива. Глотая горячий чай, пропитанный дымной горчинкой, я откидывался спиной на столб навеса, под которым стоял кухонный стол; я отдыхал, я ощущал прекрасное чувство выполненного мной долга. Работа подходила к концу, погода к нам благоволила. «Собаки, говорю, ушли, — бухтел Агафон Мальцев. — Ушли, и как без вести!» — «Да оно так и есть: без вести, — сочувствовал Серп Иванович. — У нас, с балкера «Азов», было, медведь ушел. Его танцевать научили, за столом в переднике сиживал; чего уж, кажется, — плавай, смотри на мир! Так нет. На траверзе острова Ионы хватились — нет организма! Свободы, видите ли, захотел!» — «Я и говорю, — наглядно, как на ВДНХ, закусывая, бухтел Мальцев, — как ушли собаки, так ни слуху от них, ни духу». — «Может, плохо кормил?»— «Да нет, совсем не кормил, собака должна сама кормиться». — «Медузами?» — удивлялся Сказкин. — «Зачем медузами? Пусть мышкуют. Тут, смотри, все поляны стриженые…»
Так они вели свои нескончаемые беседы, жалели собак, гадали о их судьбе и судьбе белой коровы, а я смотрел на лучики звезды; купающейся в заливе. «Вот и еще день прошел. Смотришь, и подойдет шхуна. Смотришь, и поплывем — может, на Камчатку, может, в Корсаков».
Дорога на острове была, шагай по ней хоть прямо до Буревестника. Сперва через перешеек, сквозь сырые заросли — на охотскую сторону, потом по пемзовым пескам к черной горе Голубке, а там до Буревестника— рукой подать…
Но не могли мы воспользоваться дорогой. Лошадей не было, на плечах все не утащишь. Кроме спальников и снаряжения, скопили мы пять ящиков образцов — сваренные пемзовые туфы, вулканические пески с крохотными лапиллями, блестящие, зазубренные, как ножи, куски обсидиана, тяжкие, как мертвая простокваша, базальты.
Я гордился собранными образцами.
Я гордился — время прошло не зря.
Я гордился — есть, что сказать шефу. Ведь это шеф утверждал, что пемзовые толщи Южного Итурупа не имеют отношения к кальдере Львиная Пасть, когтистый гребень которой впивался в выжженное небо за далеким, крошечным, курящимся, как вулкан, домиком Агафона Мальцева.
Я гордился: «Ошибся шеф! Я его ошибку исправил!
Все эти пемзы выплюнула Львиная Пасть! Она, и ничто иное!»
Гордясь, я видел огнедышащий конус, прожигающий алым пламенем низкое небо, густо пропитанное электричеством. Гордясь, я видел летящие в субстратосферу глыбы, смертную пелену пепловых туч, грохот базальтов, рушащихся в освобожденные магмой полости. А потом — мертвый кратер, ободранные взрывом мощные стены. И высоко над всем этим — доисторические белые ночи, доисторические серебристые облака.
У ног горбатого Агафона привычно, как маяк-бипер, икал транзисторный приемник «Селга».
Горящий, прокаленный, тлеющий изнутри август.
Вдруг начинало дуть с гор, несло запахом сухой каменной крошки. За гребнем кальдеры грохотали невидимые камнепады. Хотелось домой, в город, туда, где есть настоящее кресло, шкафы с книгами, друзья, где шапочка пены стоит не над крутящейся на ручье воронкой, а над чашечкой кофе.
Город.
Там за день проходят перед тобой тысячи людей, там за день ты не успеваешь толком поговорить ни с одним, но там есть дом, в котором, если ты даже и не вхож в этот дом, живет человек, придающий новый и важный смысл всему, что тебя окружает, что тебя интересует.
Полный тоски, подчеркнутой икающей «Селгой», жарой, пустыми берегами, я уходил к подошве вулкана Атсонупури, в заброшенный, черный, как иероглиф, поселок. В одичавших садах рос крыжовник, его ягоды походили на выродившиеся арбузы. За садами душно, томительно пах можжевельник, синели ели Глена, пузырились кусты аралий. Оттуда, с перешейка, я видел панораму залива и далекий, почти прозрачный горб горы Голубки. Но гора Голубка напоминала не птицу. Гора Голубка напоминала тушу дохлого динозавра. С ее мрачных массивных склонов, как пряди старческих седых волос, ниспадали многометровые водопады, а внизу, под ними, крутились мутные окисленные ручьи.
Я понимал: этот мир — мой.
Он, этот мир, был прост, строг, расчислен. В нем, в этом мире, все было точно предопределено.
Но, как вскоре выяснилось, я ошибся.
Белая корова Агафона Мальцева оказалась лишь первым звонком, ибо в тот же вечер ввалился под наш душный навес не в меру суетный Сказкин; ввалился, ткнув рукой в столб, подпирающий крышу навеса, а другой — в деревянные ящики с образцами; ввалился, потеряв кепку, потеряв душевное равновесие; ввалился, упал на скамью и шумно выдохнул:
— Привет, организмы! Рыба!
Залив Львиная Пасть вдается в северо-западный берег острова Итуруп между полуостровами Клык и Челюсть. Северная оконечность полуострова Клык — мыс Клык — находится в 11.5 мили к NNO от мыса Гневный, а западная оконечность полуострова Челюсть — мыс Кабара — расположен в 3 милях к NO от мыса Клык. Входные мысы залива и его берега высокие, скалистые и обрывистые. Входные мысы приметны и окаймлены надводными и подводными скалами. На 3 кбт от мыса Кабара простирается частично осыхающий риф.
В залив ведут два входа: северо-восточный и юго-западный, разделенные островком Камень-Лев. В юго-западном входе, пролегающем между мысом Клык и островком Камень-Лев, опасностей не обнаружено; глубины в его средней части колеблются от 46.5 до 100 м. Северо-восточный вход, пролегающий между островком Камень-Лев и мысом Кабара, загроможден скалами и пользоваться им не рекомендуется.
Тетрадь вторая. Львиная Пасть
Игра игр — карты. Желание точности. Русалка — как перст судьбы. Болезни и осложнения. Дорога, по которой никто не ходит. Большая пруха. «К пяти вернемся». Плывущее одиноко бревно. Капроновый фал и каша из гречки. Левиафан.
Август пылал как стог сена.
Звезды искрами сияли по всему небу, ночами головней тлела над вулканом Луна.
Когда надоедали чай, прогулки, беседы с Агафоном и Сказкиным, когда ни работа, ни отдых не шли на ум, и время останавливалось, и не хотелось даже двигаться, я садился за карты… Нет, нет! — увлекал меня вовсе не покер, и не «дурак», как бы его там ни называли — японский, подкидной, астраханский; я аккуратно расстилал на столике протершиеся на сгибах топографические карты, придавливал их куском базальта и подолгу сравнивал знакомые линии берегов со сведениями, почерпнутыми из Лоций, хранившихся в скудной библиотечке горбатого Агафона. Были там у него разрозненные тома Шекспира, Бальзака, Гуревича и шесть полок беллетристики, списанной с судов.
Условные знаки…
Мыс Рока.
Для одних это крошечный язычок, показанный островом Охотскому морю, а для меня — белые пемзовые пески и дождь, который шел ровно две недели. Дождь не прекращался ни на секунду, он шел днем и ночью. Плавник пропитался влагой, плавник тонул в воде, плавник не хотел гореть. Раз в сутки, большего мы не выдерживали, Серп Иванович приносил с берега куски выброшенного штормом толя — на его вонючих обрывках мы кипятили чай. Масло и сахар пришлось выбросить — они впитали в себя чудовищный тошнотворный запах… Кашляя, хрипя, не смирившийся с жизнью Серп время от времени наводил разговор на выпивку, но в его словах, к счастью, тоски не было. Серп утверждал новые для него принципы. Я— гордился!
Мыс Рикорда.
Для одних это штрихи, обозначающие крутой отрог разрушенного временем вулкана Берутарубе, а для меня — вулкан, двугорбым верблюдом бредущий сквозь теплый, как парное молоко, туман, и японский, выброшенный на берег кавасаки, на палубе которого мы провели смертельно душную ночь. Палуба была наклонена к морю, спальные мешки сползали к бортику, но палуба дышала — дерево никогда не бывает мертвым.
Я сидел над картами и передо мной в синеватой дымке тонул смазанный расстоянием безупречный пик Алаида.
Я сидел над картами и передо мной в синеватой дымке проходили воздвигнутые над океаном заостренные вершины Онекотана, а дальше — Харимкотан, похожий на разрушенный город, Чиринкотан — перевернутая, отрезанная от океана слоем тумана, отчетливая воронка, а еще дальше — базальтовые столбы крошечных островков Ширинки…
Когтистые скалы, кудрявые ивицы наката, призрачные лавовые мысы, ведущие в никуда морские террасы — человек в море всегда один, но не одинок… Плавник касатки, мертвенный дрейф медуз, пыльца бамбуков, принесенная с суши, — все это часть твоей жизни, ты дышишь в унисон океану, ты знаешь — это твое дыхание гонит волну от южных Курил до ледяных берегов Крысьего архипелага…