Трудно было не согласиться с его обобщениями. Кроме того, за его словами чувствовались долго копившаяся усталость и нескрываемая горечь. Я подумал, что едва ли в его обязанности входило показывать мне изнанку Нижнего мира, скорее он должен был демонстрировать его мощные ресурсы и перспективы. Он рисковал, доверяя мне свои мысли. Может быть, он надеялся на что-то. Но на что?
Завершая круг наших дневных экскурсий, Пал Палыч предложил посвятить следующий день посещению Центров Истории, Музыки и Магии.
Поздно вечером мы снова сошлись с Аркадием за запотевшим графинчиком водки. У горничной был выходной, и мой хозяин сам вытащил из холодильника выпивку и закуску. Мы сидели в просторной столовой за дубовым столом под плетеным абажуром из крашеной соломки. Аркадий выглядел немного усталым и потому разговаривал резче, чем при первом свидании.
— Ну как впечатления от Города Господ? — спросил он меня после первой рюмки. — Пал Палыч, наверное, наговорил тебе сорок бочек арестантов? Но сам-то, сам ты что-нибудь понял? Не правда ли, в нашем городе колоссальная энергия? А все потому, что мы освободили людей от лишней рефлексии и направили все их внимание на то, что им нужно.
— Пал Палыча едва ли можно назвать интеллектуальным евнухом, — заметил я.
— Пал Палыч — моя находка, — не без гордости заявил мой альтер эго. — Я пользуюсь им для моих инспираций.
— А мной как ты хочешь воспользоваться?
— Ты мне можешь понадобиться для дела. А я тебе пригожусь в качестве трамплина для наших общих проектов.
Ледяная водка пилась намного лучше вчерашнего коньяка. Я постепенно выходил из затянувшегося ступора — соображал легче, легко находил нужные слова.
— Слушай, — весело сказал я братцу из Низшего мира, — а пошел ты на… три буквы!
Я — яростный противник ненормативной лексики. Не знаю, как такое у меня вырвалось. Но мой двойник и бровью не повел. Но предупредил:
— Помни про испытательный срок.
Мы выпили еще по одной рюмке. Вскоре нас сморил сон-примиритель.
На другое утро, гуляя перед домом, я любовался свежими кустами сирени и жимолости. Скамейки под тополями и акациями приглашали к отдыху и размышлениям. Фонтаны и бассейны навевали соразмерные фантазии. Когда мы с Пал Палычем вышли из ворот, Жора уже сидел в своей машине. Мы поехали в Центр Истории, а попросту в Главный Исторический музей.
— Что вы думаете, любезный мой Цицерон — ибо кто вы, как не римский всадник и слуга сената, — об Истории Нижнего Мира? — обратился я к моему провожатому, когда мы с ним оказались в просторных музейных залах среди крылатых ассирийских быков и барельефов, изображающих царскую охоту на тигров. — Как и когда эта история началась и куда она привела наши народы? И правда ли, что в истории Нижнего мира не было ничего, кроме кровавых войн, предательств и преступлений?
— Однажды шах, которому мудрец привез свой труд о смысле истории на караване верблюдов, попросил его сократить это произведение. То же самое он сказал, когда мудрец привез ему свой труд на одном верблюде, а потом — в одном толстом томе на спине ослика… Вы хотите получить выводы, сжатые до десяти минут. Мы сможем понять истоки, смысл и направление истории, только если вооружимся смирением и осознаем безграничное превосходство этих задач над нашими силами. Общий план и направление истории знает один лишь Режиссер, что же касается наших догадок об общем плане, то они могут быть более или менее удачными, а могут быть ошибочными. Однако нужно постоянно помнить, что истолкование истории неразрывно связано с нравственной волей, то есть, с проявлениями той же истории в человеческих поступках. И встает вопрос, чему служит или должна служить история — высшему благу, общему благу или частным благам? Кажется, никогда еще не было на земле такой дифференциации, какую мы видим сегодня, и никогда еще вопрос о единстве мира не стоял так актуально.
И вот мы опять в машине, везущей нас в Центр Музыки. Мы едем через кварталы, заполненные иностранцами, туристами, торговцами, богемой, проститутками… Приходится останавливаться через каждую минуту, пропуская возбужденные группы прохожих. С трудом припарковываемся.
Огромное старинное здание Консерватории. Кариатиды, арки, афиши, зеваки, студенты, студентки… Из окон несутся звуки скрипок, виолончелей, флейт, гобоев, труб, синтезаторов, органов… Мы поднимаемся в Большой Концертный Зал. Зал полон слушателями: шорох, шепот, листание программок… За кулисами шум настраиваемых инструментов… Поднимается занавес — концерт современной музыки.
Что может быть безнадежнее — говорить словами о музыке. Музыка выпадает из всех видов искусств. Она сделала все, чтобы избежать их участи, — быть изувеченной беспощадным временем, опустошенной пошлым рассудком. Она то уходила в тишину, то изливалась в радости и страдании, то плакала, то ликовала. Она пережила холеру, чуму, инквизицию, революции, войны, фашизм, коммунизм… Неужели ей что-то угрожает?
Я готов слушать музыку. В программе четыре произведения.
Первое произведение: скрипки, альты, виолончели и рояль. Музыканты выходят на сцену, садятся, вытаскивают из футляров инструменты. Юноша за роялем протирает тряпочкой клавиши и пюпитр для нот. Другие музыканты также протирают свои инструменты, сдувают с них пыль. Минут через пять все готовы играть. Пианист поднимает руки к клавиатуре. Струнные поднимают к инструментам смычки. Пальцы повисли над клавишами, смычки над струнами. Музыканты не двигаются. В зале покашливание, чихание, реплики, смех. Проходит еще пять минут. Музыканты встают и раскланиваются. Зал смеется и аплодирует.
Второе произведение: музыканты выходят на сцену, одни из них несут инструменты, другие — рулоны бумаги и клейкую ленту. Музыканты с инструментами садятся на места и начинают играть нечто бесформенное и энергичное. У них нет нот, их задача — создавать резкий, невыносимый шум. Музыканты прекрасно справляются с этой задачей. В это время другая группа начинает разрезать рулоны бумаги и обклеивать ею рояль, скрепляя ее по швам клейкой лентой. Работа спорится: рояль из черного постепенно становится серым, неровно наклеенные листы бумаги делают его похожим на забинтованного раненого. По мере того, как оклейка рояля приближается к завершению, шум, создаваемый разгоряченными музыкантами, нарастает. В момент окончания операции с роялем визг и скрип достигают апогея. Пытка заканчивается. Музыканты раскланиваются и под аплодисменты уходят. Объявляют антракт.
Мы с Пал Палычем крадемся к гардеробу. Одевшись, выходим на улицы Города Господ. О музыке мы не говорим. Заходим в кафе, заказываем кофе. В кафе тишина, полутьма, по углам однополые целующиеся парочки. За окнами слышно дыхание вечернего города. Постепенно приходим в себя, находим Жору и едем дальше.
По плану Цицерона нам еще предстоит побывать в Центре Магии. Магия, как известно, это сила, влияние, гипноз. А поскольку гипноз — это главный инструмент околпачивания людей в Нижнем мире, экскурсия в этот Центр мне особенно интересна. Вообще я заметил, что все Центры Города Господ, в которых я побывал, выполняли двусмысленную функцию. Полагалось, что созданные для туристов и любопытных иностранцев, они должны внушать им идею цветущей сложности и богатства Нижнего мира, однако при более внимательном взгляде они выдавали царящее в нем неблагополучие. Что же могло сказать мне то место, куда мы теперь направлялись?
Было уже темно. Мы выехали из города и долго петляли по проселочным дорогам среди заброшенных огородов и разрушенных строений. Нас трясло на ухабах и рытвинах немощеной дороги. Наконец, машина остановилась возле большого деревянного сарая с плоской крышей.
— Здесь находится Главный магический штаб Нижнего мира, — сообщил мне мой провожатый, открывая передо мной скрипучую дверь. Запахло гарью и острым варевом, послышалось прерывистое всхлипывающее пение.
Помещение сарая оказалось просторнее, чем можно было подумать, если стоять снаружи. Несколько круглых колонн поддерживали крышу. Пахло деревом, экзотическими травами и притираниями, в дальнем углу горел костер. Мы пошли к огню, тускло освещавшему внутренность сарая. У костра сидело три дикаря в набедренных повязках — больше никого в помещении не было. Над костром в чугунном котле варилось какое-то зелье, оттуда поднимались густые пары, издававшие острый травяной запах. Тела дикарей лоснились от жира, которым они были натерты. Приглядевшись, я увидел, что один из сидящих был азиатом монголоидного вида, другой был похож на японца, третий был негром. Прислонившись к колонне, я начал за ними наблюдать. Пал Палыч присел на широкую скамью возле стены.
Сидящие вокруг костра, покачиваясь, нестройно выкрикивали одну и ту же фразу, не особенно заботясь о синхронности и мелодии. Время от времени они подкидывали в костер дрова, поправляли огонь, отпивали из стеклянной банки какую-то мутноватую жидкость, иногда вскакивали, делали несколько резких прыжков и снова садились перед костром — каждый раз на новое место. Костер вспыхивал, разбрасывая трескучие искры и поднимая к потолку языки пламени и клубы дыма. Однообразные резкие выкрики и беспорядочные движения шаманов в колеблющемся свете костра, запахи притираний и трав от кипящего варева, окружающий мрак — все это вместе навеивало оцепенение и дурман. Несколько раз я впадал в забытье и с трудом возвращался в сознание. Перед закрытыми глазами возникали видения: сначала я увидел плетеный абажур из соломки в столовой Аркадия, который наплывал на меня, качаясь от сквозняка. Вслед за тем приплыл обклеенный бумагой рояль, и струнный ансамбль начал исполнять музыку под названием «Поедание мамонта». Пещерные люди в шкурах разрывали огромную звериную тушу и, залитые кровью и слизью, грызли ее части, захлебываясь от жадности и урча от упоения. Я почувствовал, что мне нужно выйти из сарая, чтобы не быть поглощенным навязчивыми ритмами и острыми запахами и не стать жертвой новых галлюцинаций.