Перед тем как обратиться к рассказу о миссии трех парамедиков на острове Скапендр, приведу несколько выдержек из книги Эриха Ноймана «Остров и Тень», которую я внимательно изучил еще до отъезда на остров. Книга действительно необычная, дающая подробное описание нравов и умонастроений обитателей острова, но она также вводит в актуальную проблематику, связанную с этим явлением. Вот что я в ней прочитал:
«Многие спрашивают, чем скапендряне отличаются от остальных обитателей нашего мира? Если судить по внешним признакам, то ничем. Образ жизни у них, правда, несколько иной. Например, скапендряне проводят значительно больше времени наедине с собой, часто ничем не занимаясь. Эта способность скапендрян часами и днями ничего не делать и сидеть или лежать с закрытыми глазами вызывает особое беспокойство соседей и считается главным симптомом вышеупомянутой болезни.
У скапендрян нет государства и чиновников, нет полиции и армии. Они прекрасно обходятся без этих, казалось бы, обязательных институтов. Большая часть их немногочисленных законов исполняется без всякого принуждения. Если возникает какое-либо недоразумение, собирается группа жителей и решает возникший вопрос к взаимному удовлетворению.
Напряжений и споров в их жизни очень мало. Дело в том, что у них отсутствует азарт конкуренции и потому нет желания выдвинуться, победить и опередить других во что бы то ни стало. Но не видно ни вялости, ни апатии, просто внимание каждого направлено на вещи, не связанные с общественными привилегиями, а скорее на внутренние задачи, решаемые каждым и каждой по собственному почину.
Большинство скапендрян нигде не служит, но есть и те, кто работает на нескольких службах, потому что им этого хочется. Есть среди них домоседы, а есть бродяги и путешественники. Очень много бездомных, живущих в лесах или городских скверах, и это тоже их собственный выбор.
Живут они поодиночке, семьями или коммунами — как кому нравится. Дети живут вместе с ними и воспитываются либо в школах, либо родителями и друзьями родителей. Избежавшие школьной муштры и обезлички, они, не в пример нашим детям, жизнерадостные и доброжелательные.
Умственно и душевно больных никто не запирает в сумасшедших домах. Они живут вместе со всеми, и каждый из них сходит с ума, как хочет. Преступлений там мало, и преступников тоже не запирают, а дают им возможность попробовать жить, никому не вредя. Тех, у кого дурные наклонности не искореняются, изгоняют из общества, и это самое суровое из имеющихся наказаний».
К этим выдержкам я хочу добавить несколько наблюдений, почерпнутых мной из других источников. Вот, например: скапендряне — большие любители чтения, ценители старинных бумажных изданий. При этом у них имеется правило: меньше читать, больше думать. Газеты и всякое бульварное чтиво — детективы, истории ужасов, любовные и сентиментальные романы — на острове практически отсутствуют. Телевидения у них тоже нет. Важные вещи они узнают по радио из репродукторов, а потом собираются группами и обсуждают.
Вообще они живут по принципу: чем меньше — тем лучше. Меньше собственности — меньше забот и беспокойства. Они мало едят, мало спят, некоторые ухитряются спать стоя минут по 20–30 за ночь, но есть среди них такие, кто спит по 12 и больше часов в сутки. И так во всем остальном: если большинство как-то себя проявляет, то обязательно имеется какое-то количество людей, проявляющих себя диаметрально противоположным образом.
Окружающий мир болезненно остро воспринимает то, что происходит на Скапендре. Близлежащие страны пытаются вмешаться, образумить, призвать к порядку, посылают к ним своих наблюдателей, чиновников, медиков с их рекомендациями, прививками и другими препаратами. Скапендряне этому не препятствуют, позволяют себя изучать, вакцинировать, лечить. Они понимают причины беспокойства соседей и пытаются их успокоить.
На Скапендре нет религий — одной, доминирующей над остальными, или множества конфликтующих между собой и переманивающих друг у друга прихожан. Религиозное чувство, или переживание тайны существования, проявляет себя в многообразных формах. Излюбленным занятием скапендрян является медитация — занятие, которое захватывает скапендрян в неожиданных местах, и тогда они садятся или ложатся на землю и закрывают глаза.
Комиссия Попечителей отправила на остров Скапендр отряд специалистов по основным медицинским профилям: терапевтов, вирусологов, генетиков, кардиологов, психиатров, аллергологов, дерматологов и других. Среди них было особое подразделение, состоявшее из трех парамедиков. Буддистский монах Ламаджи в неизменном оранжевом балахоне с выражением блаженства, застывшем на его широкоскулом лице, был из троих самым ярким и запоминающимся. Вторым был высокий тощий канадец Роджер Фрипп, жесткий взгляд, выступающий вперед подбородок и стремительная фигура которого говорили о решимости идти в любом деле до самого конца. Я был самым флегматичным и нерешительным из всей нашей тройки. Не знаю, кто подбирал нашу маленькую группу, но замысел режиссера был очевиден: сбалансировать прямолинейность Роджера и мою нерешительность блаженной невозмутимостью нашего буддиста.
Мы приплыли на остров Скапендр ранним сентябрьским утром. Дул порывистый ветер, было сыро и неуютно. В лодке, пока нас везли, мы промокли и продрогли. Провожавший матрос высадил нас на заброшенном пляже и уплыл, тарахтя мотором, к поджидавшему его в бухте парому. За пляжем начинались пригороды главного островного города, также названного Скапендр.
Первым делом Ламаджи определил подветренную сторону за бурым забором, собрал щепки и обрывки газет и затеплил костер. Роджер набрал в чайник воды из сломанного крана. Я подвесил над огнем походный чайник и нашел в рюкзаке чайную заварку. Скоро вода закипела. Пили чай, курили, вслушивались в настроение местности. За нашими спинами накатывали волны, кричали чайки, мокрая галька скрипела под ногами. Горечь крепкого чая и едкий дым табака нас приободрили.
Напившись чаю, мы подтянули ремни рюкзаков и отправились в город. Шли мимо тесно сдвинутых серых блочных домов с крохотными неуютными балконами. Такого же цвета были низенькие заборчики между домами, назначение которых было не разделять, а разгораживать территорию. Узкие улицы, покрыты неровным асфальтом, из трещин которого лезет трава. В скверах великое множество резвящихся бездомных собак и кошек. Из мусорных баков выглядывают любопытные мордочки крыс. Очевидно, ими питаются змеи, на одну из которых я едва не наступил.
На траве, а то и прямо на тротуаре лежат люди с отрешенными лицами и закрытыми глазами. Змеи и крысы их не замечают или просто сторонятся. Прохожие, коих на улице немало, их осторожно обходят. Непонятно, спят эти люди или медитируют. Но почему они не выберут для этих занятий укромное место?
Когда мы добрались до городского центра, выглянуло солнце и сразу же навалилась жара. Людей в центре города оказалось великое множество — прохожие торопятся и не смотрят по сторонам. Всем своим видом они говорят, что оказались здесь совершено случайно и к этому месту не имеют никакого отношения. У каждого своя жизнь и они не замечают, что живут в этом захлестнутом эпидемией городе. Они, конечно, не знают, где находится почта, — в ответ на вопрос впадают в прострацию, долго думают, а затем, опомнившись, бегут дальше.
Улица с густым потоком пешеходов и машин ведет на площадь со сквером и медным памятником основателю города адмиралу Скапендру. У адмирала колени полусогнуты, а шпага касается земли. Его фигурку окружают три медных зверька: кошка, собака и змея. Пешеходы обходят эту группу как физическую преграду, каковой она и является. В сквере можно увидеть множество сидящих и лежащих на траве и асфальте людей с закрытыми глазами.
На площади мы обнаружили почту, банк, гостиницу и похоронное бюро. Прежде всего мы зашли на почту и получили ожидавшее нас письмо от Комиссии. В нем сообщался адрес, по которому поселилась основная группа медиков, — для них арендовали большой загороженный дом в северной части города, нам предлагалось к ним присоединиться. Прочитав письмо, мы пошли устраиваться в гостиницу через дорогу.
Веселый администратор вручил нам ключи от трехместного номера. Единственное окно выходило на залитую солнцем площадь с памятником Скапендру с потоками людей вокруг него. В номере пахло чем-то кислым. Простыни на кроватях были подозрительного чайного цвета. Такого же цвета оказались и скатерти в баре, где нам подали испитой чай и остывшие тосты. После завтрака Роджер и Ламаджи вернулись в номер с намерением отдохнуть, а я отправился осматривать город. Уговорились собраться в номере, как только стемнеет, и сравнить впечатления.
Город при первом подробном осмотре показался мне малопримечательным. Наверное, это мнение сложилось у меня потому, что я был глубоко погружен в свои мысли. Я думал: что это за болезнь, поразившая скапендрян? Может быть, они больны именно тем, что они так пугающе нормальны, настолько нормальны и пригнаны к своим обстоятельствам, что в них не осталось ничего, кроме этой нормы и этих обстоятельств? Может быть, все дело в том, что в людях должно быть что-то помимо нормы, а у них ничего этого нет?
Я бродил по площадям, улицам и скверам Скапендра, пока жажда и усталость не привели меня в угловой бар на одном из перекрестков.
Он сидел лицом к двери и, когда я вошел, жестом пригласил меня к нему подсесть. Я сел и заказал апельсиновый сок. Он ел сэндвич, пил кофе и со мной не заговаривал. Принюхивался к окружавшему меня пространству. Я также пробовал понять, что он за птица. Допив кофе, вскинул на меня большие серые зрачки и доброжелательно улыбнулся.
— Моя жизнь — сплошное дерьмо, — проговорил он сокрушенным тоном.
Помолчав, добавил:
— Моему сердцу нанесен смертельный удар. О, этого я не предвидел!
— Когда-то, насколько я себя помню, — продолжал он, — моя жизнь была пиршеством, где все сердца раскрывались и струились всевозможные благовония.