Этот ветер перемен направил делегацию студентов Дэвида Розенхана с семинаров по патопсихологии в его прокуренную лабораторию в подвале суортморского Мартин-Холла в начале весеннего семестра 1969 года. И это собрание запустило цепочку событий, изменившую мир.
Лэйнг утверждал, что шизофрения – это суперздравомыслие, своего рода озарение, доступное лишь тем, у кого действительно открытое сознание.
7«Продвигайтесь медленно или вовсе стойте на месте»
Профессор Дэвид Розенхан приехал совсем недавно, в прошлом семестре, но в своем твидовом пиджаке с кожаными налокотниками он выглядел так, будто в Соутморе ему самое место. Некоторые студенты шутили, что его большая лысая куполообразная голова означает, что и мозг у него большой. Коллеги вспоминали его чванливую размашистую походку с руками, сложенными за спиной, – так ходит не гость, а хозяин.
До этого Розенхан был лектором на кафедре психологии Принстона и психологом-исследователем в «Educational Testing Service» в группе разработчиков тестов, которые помогли преобразовать SAT[33] в известный нам сегодня экзамен. «Educational Testing Service» давала исследователям широкие возможности для изучения практически любой области. Для Розенхана с его подвижным умом, стремящемуся к обратному сальто, всегда готовому перепрыгнуть и обежать препятствия на своем пути, это была идеальная обстановка. Он ловко использовал психологические приемы даже в начальной школе. Розенхан был щуплым ребенком, любившим борьбу. Еще тогда он понял, что нужно использовать свою слабость как преимущество. Чтобы сломить противника, он спотыкался по пути к мату, заставляя соперника думать, что от него не стоит ожидать многого.
Его гибкий ум проявился и в изучаемых им предметах: он писал работы по анализу сновидений, гипнозу и актуальным общественным вопросам, таким как мотивация «Freedom Riders» – группы белых и черных защитников гражданских прав, которые отправлялись на автобусах на юг США, чтобы бороться с расовой сегрегацией. Он повторил экперимент Стэнли Милгрэма 1963 года, показавший, как далеко готов пойти испытуемый, чтобы выполнить поступающие приказы. Милгрэм создал поддельный электрошокер с переключателями от 15В до «XXX». Последнее означало, что напряжение будет настолько высоким, что может убить человека. Результаты исследования Милгрэма ошеломили весь мир: волонтеры готовы поражать незнакомцев электрическим током только потому, что их попросили (в примере Милгрэма 70 % испытуемых дошли до уровня XXX) – тревожный звонок для послевоенных лет. Сын восточноевропейских евреев Милгрэм вырос в тени холокоста, так же как и Розенхан. Они оба всегда держали это в голове. «Многие из нас заинтересованы в продолжении вашей работы, – писал Розенхан Милгрэму в 1963 году. – Излишне сказать, что мы понимаем все значение обнаруженного вами феномена».
Нынешняя страсть Розенхана, финансируемая Национальным институтом психического здоровья, – изучение просоциального поведения детей, включающая их «немотивированную заботу о других». Он называл это своим «поиском ценностей». Другими словами, вы становитесь плохим или хорошим человеком или же рождаетесь таким? Это был важнейший вопрос для социальных психологов того времени – один из тех, за которые ухватились Милгрэм со своим шокером, а затем Зимбардо с тюремным экспериментом.
Лаборатория Розенхана напоминала миниатюрный боулинг с марблами вместо обычных шаров. Он спланировал исследование так, чтобы можно было контролировать, выиграет ребенок или проиграет. Затем он документировал, как альтруистическое поведение ребенка, например жертвование денег на благотворительность, изменилось в зависимости от присутствия взрослых. Ассистентка Розенхана Беа Паттерсон вспоминает, как ее тошнило от его указаний говорить проигравшим детям, что они «дуралеи», зная, что результаты распределены случайным образом. Иногда проигрывающие дети плакали. Но чаще они жульничали, подсовывая маленькие булавки. Из-за этого неожиданного поворота Розенхан и Паттерсон обнаружили, что и жульничество, и выигрыш увеличивали вероятность того, что дети сделают пожертвование. Другие исследователи могли бы сдаться, но Розенхан, как хороший ученый, перевернул все с ног на голову и опубликовал другую, более интересную работу о роли уверенности в поведении мошенников – пример обратного сальто ума.
Его интеллектуальный диапазон был безграничен. Он посвятил много времени патопсихологии и написал два учебника по ней вместе со своим близким другом, психологом Перри Лондоном. Так он объяснил свой интерес в письме к другу и коллеге: «Патопсихология – до боли сложная область психологии. Она включает в себя биологию, химию и генетику. Она включает социальное восприятие и опыт любого из нас, испытывавшего депрессию, тревогу или что похуже. И я стою перед вызовом – привнести простоту и понимание в столь сложную сферу».
Результаты исследования Милгрэма ошеломили весь мир: волонтеры готовы поражать незнакомцев электрическим током только потому, что их попросили.
Но истинным талантом Розенхана было преподавание. У него была притягательная черта – умение находить к людям подход. Его баритон без труда наполнял переполненную аудиторию. Студенты называли это даром. Один из них вспоминал о способности Розенхана привлечь внимание группы из двух-трех сотен студентов энергичными лекциями, полными чувства, поэзии и случаев из жизни.
Неудивительно, что первый курс патопсихологии Розенхана стал таким хитом, что Суортмор предложил преподавать его расширенную версию. Жаль, что меня не было там тогда, чтобы послушать его в самый первый день. Вместо этого мне удалось отыскать несколько записей более поздних лекций. Из динамиков моего компьютера прогремел его глубокий и звучный голос, напоминающий Орсона Уэллса: «В этом весеннем семестре мы выясним, может ли разум быть понят через отклонения», – произнес он. Его талмудский ритм – то, как он растягивал слова, ставя паузы и интонации для драматичности, – должно быть, был выточен в молодости, проведенной в обучении на кантора[34]. Это был властный голос, который заставлял наклониться, сосредоточиться и слушать.
«Вопрос в том… Что такое отклонение?.. Для чего мы здесь? – спрашивал он. – Одно будет черным… Другое – белым. Но будьте готовы и к оттенкам серого».
Такие оттенки я себе и представить не могла.
Видимо, студенты оказались в его кабинете около полудня. «Они пришли пожаловаться, – объяснял он в своей неопубликованной рукописи, – на то, что у курса есть два недостатка. Во-первых, я игнорировал истории болезни психиатрических пациентов. А во-вторых, не позволял студентам посещать психиатрические больницы». Он продолжал:
Мы иногда забываем, что душевнобольные – тоже люди. У них есть достоинство, стыд и уязвимости, как у каждого из нас. Казалось неправильным поощрять посещение студентами данных учреждений. Это вторжение в частную жизнь людей, которые не могут себя защитить. Будь вы там, вам бы хотелось, чтобы вас выставляли напоказ молодым любознательным незнакомцам, какими бы благими намерениями, они ни руководствовались?
Но студенты со своей стороны взялись за это дело всерьез.
– Мы не ценим абстракций, – заявили они, – изолированных от реального опыта. Как можно оценить… скажем, шизофрению, не зная шизофреников лично? Без немедленного и конкретного рассмотрения их мыслей, чувств и восприятия мира? Разве это не похоже на попытку понять ценность доллара, не зная, что можно за него купить?
Я понял, что оказался зажат между согласием с их взглядами и собственными убеждениями. А тем временем вопросы становились все яснее, и спор набирал силу. В итоге мне показалось, что я нашел компромисс между этими двумя, казалось бы, непримиримыми позициями.
– Послушайте, – выпалил я, – если вы действительно хотите знать, каково быть душевнобольным, не тратьте время на истории болезни и посещение больниц. Почему бы вам просто не пойти в психиатрическую больницу в качестве пациентов?
– Когда? – спросили они.
«Когда?» Не «Почему». Не «Как», не «Где», и даже не «Эй, минуточку». А «Когда?». Благослови Господь их дерзость.
Пока студенты описывали свою проблему, Розенхан вспомнил задание по меньшинствам для бакалавров в Иешива-университете[35]. Каждому студенту требовалось снять койку в пансионе Испанского Гарлема[36], чтобы увидеть бедность изнутри. Жизнь с десятью другими людьми в квартире, предназначенной для четырех человек, произвела глубокое впечатление на Розенхана, хоть он и был сыном польских евреев, приехавших в Джерси-сити и существовавших на мизерную зарплату отца-коммивояжера. Память разожгла былой энтузиазм студенческих дней.
Вдохновившись, Розенхан решил преобразовать просьбу студентов в обучающее упражнение и начал его планирование. Сначала им нужно найти психиатрическую больницу, готовую их принять. К счастью, его коллега из государственной больницы Хаверфорда (в пятнадцати минутах от колледжа) пообещал все уладить с начальником Джеком Кременсом. Розенхан не мог поверить своему счастью. Во время Второй мировой войны Кременс был агентом Управления стратегических служб (предшественника ЦРУ) и был бы идеальным человеком для такого дерзкого эксперимента. Сам Розенхан полагал, что Кременса заинтересует это предложение, так как работа студентов под прикрытием позволит получить основательный отчет о том, что происходит внутри учреждения. Розенхан и его студенты могли документировать все несоответствия между правилами ухода за пациентами и реальным положением дел. Кременс очень переживал, что в его учреждении возможен незаконный оборот препаратов, и ему нужно было знать, замешан ли в этом персонал. Проект Розенхана предоставил ему возможность немного шпионить.