Но у работы под прикрытием в Хаверфорде были и свои серьезные минусы, в том числе вызванные этими причинами. Через три года, в 1972 году, медсестра Линда Рафферти подала на больницу в суд, разоблачив множество нарушений, включая гомосексуальное насилие со стороны пациентов, сексуальную эксплуатацию со стороны внештатных работников, пустые рецептурные бланки, подписанные врачами, в незакрытых ящиках для медсестер, оставленные для заполнения в выходные дни, хронические прогулы части медперсонала больницы.
Хотя заявления, подобные словам Рафферти, были крайне редки, это было трудное время для всех психиатрических больниц, находившихся в разгаре серьезных преобразований. В это же время по кровеносным сосудам пациентов потекли новые лекарства. Хлорпромазин (известный в Америке как торазин) тогда казался важнейшим открытием XX века. Он ворвался на американский рынок в 1954 году и к концу следующего десятилетия проник в большинство психиатрических клиник. Как выразился историк Эдвард Шортер, «торазин был первым препаратом, который сработал» и, по словам психиатра, психофармаколога и ярого критика фармацевтической индустрии Дэвида Хили, «широко упоминается как препарат, соперничающий с пенициллином за звание прорыва в современной медицине».
Хлорпромазин появился в результате счастливой случайности, после того как антигистаминные препараты протестировали на крысах и обнаружили, что им не хотелось лазить по канату, чтобы получить еду; французский военно-морской хирург Анри Лабори испытал препарат на пациентах хирургии и заключил, что тот обладает диссоциативным седативным эффектом. «Открывай меня, кому какое дело», казалось, таков был посыл. Тогда его коллеги спросили: «Почему бы не попробовать этот препарат на психически больных пациентах?»
Результаты оказались поразительными, хоть и не бесспорными. У значительного числа пациентов угасали наиболее выраженные позитивные симптомы шизофрении, включая галлюцинации, паранойю и агрессию. Журналистка Сьюзен Шихан описывает чудо торазина в своей книге 1982 года «Неужели на Земле нет места для меня?»[37]: «Тысячи агрессивных пациентов становились послушными. Те, кто раньше целыми днями кричал, теперь начали говорить сами с собой. Стало возможно улучшить обстановку в палатах: вместо деревянных скамеек появились стулья, а на окнах повесили занавески. Когда-то считавшиеся смертельно опасными бритвы и спички стали давать пациентам – теперь они могли сами бриться и закуривать собственные сигареты, не нанося вреда себе или другим и не сжигая больницу дотла». К 1969 году фармацевтические компании добавили другие похожие лекарства под такими торговыми названиями, как компазин, стелазин и галдол, и в этом же году Розенхан начал исследования под прикрытием. Год спустя антипсихотики уже приносили американской фармацевтической промышленности $116,5 млн в год (сегодня эта сумма эквивалентна $780 млн).
Так началась современная эра психиатрии, зависящей от препаратов. Может, психиатрам и не удалось найти и определить «вместилище безумия», но теперь хотя бы появился способ его лечить, где бы оно ни находилось. Вскоре последовали и другие прорывы: открытие антидепрессантов, литий от биполярного расстройства и милтаун от тревоги. Хотя еще было мало известно о химии мозга (депрессия все еще рассматривалась многими как «гнев, направленный внутрь», обсессивно-компульсивное расстройство как «задержка психосексуального развития в анальной стадии», а шизофрения как результат поведения властных матерей), психиатрия теперь имела арсенал препаратов и свой язык – так-то, онкология! – что придало ей легитимность как истинной медицинской специальности. Позже, с появлением более глубокого понимания химии мозга, изменилась и наша терминология. У нас развилась шизофрения из-за дофаминового расстройства. Мы были подавлены из-за катехоламинового расстройства (позже серотонинового дисбаланса), а тревожное состояние появлялось из-за расстройства серотониновых рецепторов. Все это идеально вписывалось в науку, и общественность восприняла такое новое понимание наших умов и мозгов. С ним пришли и новые ошибочные диагнозы. Разные препараты стали лечить разные состояния (нейролептики вроде тропазина назначали людям с шизофренией, нормотимики вроде лития – при маниакально-депрессивном расстройстве, антидепрессанты прописывали тем, у кого была депрессия). Диагностические ошибки вдруг стали что-то значить. Крайне важное значение диагнозу стали предавать не только врачи и пациенты, но и страховые и фармацептические компании.
Тогда его коллеги спросили: «Почему бы не попробовать этот препарат на психически больных пациентах?»
Но, несмотря на очевидный прогресс, это был не совсем плавный переход. Кен Кизи задокументировал множество наркотиков и ответную реакцию на них в романе «Пролетая над гнездом кукушки»: «Мисс Гнусен поставит нас к стенке, и мы заглянем в черное дуло ружья, заряженного торазинами! милтаунами! либриумами! стелазинами! Взмахнет саблей и – бабах! Транквилизирует нас до полного небытия». Хотя действенность лекарств в целом была неоспорима, даже если они могли быть слишком эффективными, как в приведенной цитате, многие психиатры настаивали, что они предлагали поверхностное решение проблемы, которое не могло решить все причины болезней.
Как только Джек Кременс согласился принять в Хаверфорд студентов под прикрытием, Розенхан и его ученики начали обсуждать детали исследования. Будет ли персонал уведомлен об их присутствии или нет? Придумают ли они имена или будут использовать свои? Какие адреса назовут? И самое главное – как будут выбираться оттуда?
Первые несколько решений дались легко. Они изменят фамилию, но сохранят имена; назовутся студентами, но будут называть разные университеты, чтобы сохранить анонимность. (В конце концов, сколько потенциальных работодателей будут доверять вам, если вы скажете: «Да, я был пациентом психбольницы, но это было для учебы…»?)
Может, все и началось как вызов, но очень скоро это превратилось во что-то более провокационное – в учебное упражнение. Хотя директор и был в курсе их миссии, Розенхан позаботился о том, чтобы остальной персонал остался в неведении. Так что им все еще нужно было убедить больницу в том, что им требовалась помощь. Какие у них будут симптомы? После этого начались споры. Будут ли псевдопациенты изо всех сил притворяться сумасшедшими – с огромными глазами, грязной одеждой, разглагольствованиями и бредом – как Нелли Блай – или они будут вести себя спокойно и невозмутимо? И как вообще выглядит безумие?
«Мы все были взбудоражены, – вспоминает студент Суортмора Харви Шипли Миллер. – Уж я-то точно. Никогда не бывал внутри [учреждений]. Это было волнительно».
Все сошлись на слуховых галлюцинациях – полый, пустой и стук – слова, практически кричавшие о внутренней опустошенности и экзистенциальном кризисе. Честно говоря, уже после этого в больнице должны были поднять тревогу, потому что, по словам Розенхана, до этого в литературе не было описано ни одного случая экзистенционального психоза. Розенхан шутил в письме своему другу: «Наверное, об этом напишут статью!» В определенном смысле такой выбор позволил утереть нос провинциальному психиатру, который вряд ли читал Кьеркегора[38], – суортморская шутка. В тот момент, согласно рукописи, сам Розенхан не собирался ничего публиковать или собирать какие-либо серьезные данные. Их единственной целью было попасть в больницу любым способом и с наименьшим риском для студентов.
Они изучили работы тех немногих ученых, которые пытались совершить подобное до них. Одним из них был медицинский антрополог Уильям Кодилл. В 1950 году он два месяца был пациентом психиатрической больницы, сотрудничавшей с Йелем, после чего изложил свои травматические переживания в статье «Социальная структура и процессы взаимодействия в психиатрическом отделении». При поступлении Кодилл преувеличил свои проблемы, подробно описал неурядицы в браке, обостряющиеся приступы гнева и злоупотребление алкоголем, но сохранил остальную часть биографии нетронутой. И все же он утверждал, что даже такая малая ложь нанесла ему серьезный урон, вызвав глубокое внутреннее смятение из-за жизни самозванцем. После пережитого напряжения Кодилл отказался от повторения эксперимента. Один из его кураторов, навещавший его в больнице, отметил: «Я считаю, что он утратил объективность как участник-наблюдатель и стал практически участником-пациентом». Розенхан указал это в своих заметках и в отличие от Кодилла поклялся, что участники «никоим образом не будут подстраивать историю своей жизни, не станут описывать патологию там, где ее нет, и преувеличивать существующие проблемы».
Розенхан и его студенты читали разоблачения журналистов по всей стране, которые, как и Блай до них, обнаружили то безобразие, которое происходило у нас на задворках. Во время Второй мировой войны три тысячи отказников совести были направлены на альтернативную службу в государственные психиатрические больницы. Шокирующие фотографии, сделанные одним из них, можно увидеть в статье Альберта Мейзела «Бедлам 1946», опубликованной в журнале «Life». Статья Мейзела описывала жестокие условия государственной больницы Байбери в Филадельфии, штат Пенсильвания, и в государственной больнице Кливленда, штат Огайо: побои были столь сильными, что люди умирали. Изображенные на этих неприятных фотографиях сильно напоминали освобожденных из немецких лагерей смерти. На одной из них пациентка сидит на деревянной скамейке, ее руки сложены в смирительной рубашке, а обнаженные ноги покрыты необработанными язвами. На другом фото несколько голых мужчин с опущенными головами сидят на полу, покрытом помоями.
Это была безумная версия «Дня сурка», где одни и те же зверства повторялись снова и снова. В своей статье «Американский лагерь смерти»,