Четвертым псевдопациентом была сестра Джона, Марта, ставшая участником семейной игры в «Слабо?». (Удивительно, что это за семья, готовая к такому риску хоть ради веселья, хоть ради науки? Мне безумно хотелось узнать о них побольше.) Розенхан описывает Марту как недавно овдовевшую домохозяйку без профессионального опыта работы с психическими заболеваниями, но с личным интересом к этой миссии. Ее сын годами боролся с наркозависимостью и несколько раз бывал в психиатрических учреждениях. Ей было «любопытно, через что он проходил», и она решила повторить его опыт. У Марты тоже диагностировали параноидную шизофрению и выписали через две недели с болезнью в ремиссии. Так она стала уже четвертым подряд пациентом с тем же итогом. Слова-симптомы «Стук. Пустой. Полый», в шутку придуманные Розенханом в Соутморе, оказались простейшим способом диагностирования шизофрении.
Розенхан не рассказывает подробно о привлечении других псевдопациентов. Однако он написал, что через полгода после первой госпитализации Джона Бизли к ним присоединилась Лора Мартин – известная художница-абстракционистка, работавшая с крупными музеями всей страны. Она стала пятым пседвопациентом со словами-симптомами «Стук. Пустой. Полый» и слуховыми галлюцинациями, а также единственным участником эксперимента, госпитализированным в частную клинику. Розенхан называет ее клиникой Уильяма Уокера и описывает как одну из «пяти лучших [больниц] в стране». Как и другим псевдопациентам, Лоре не составило труда попасть в больницу, но гораздо труднее в отличие от остальных оказалось выбраться оттуда. Ее выпустили вопреки медицинским рекомендациям после пятидесяти двух дней с диагностированным маниакально-депрессивным расстройством. Она стала первым псевдопациентом с отличным диагнозом – не шизофренией. Это говорит о том, что последствия расстройства более благоприятны. Могло ли случиться так, что воспринимаемый социальный класс Лоры делал ее менее больной в стенах роскошного медучреждения?[41]
Следующим в психиатрическую больницу отправился муж Лоры, Боб. Он изменил работу с педиатра на лаборанта и поступил в государственную больницу Стивенсона – «абсолютно непримечательную» психиатрическую лечебницу. Прием перед госпитализацией продлился двадцать шесть минут. Психиатр диагностировал «шизофрению параноидного типа» – уже пятый такой диагноз. Для доктора было пыткой самому стать пациентом. «Гамбургер был так покрыт жиром, что выглядел и пах как склизкая смола. Картошка была водинистой… Не знаю, как пациенты едят эту дрянь. Я не могу», – писал Боб. Через три дня Боб перестал есть еду, которую там готовили, – только хлеб с маслом, редкие фрукты и пил кофе с чаем. «Ни в одной больнице не видел такой паршивой еды… Боюсь, здесь все слетело с катушек», – писал он, согласно Розенхану. Дела обстояли так плохо, что Лора и другие посетители тайком проносили еду: сэндвичи и «Oreo». Боб откладывал самые противные части пищи – куски серого мяса и неаппетитный соус – в салфетки, чтобы продемонстрировать эту мерзость своим посетителям. В своей неизданной книге Розенхан писал о Бобе: «Мы сами уже всерьез беспокоились о его “симптоме”. Раньше Боб никогда не был так привередлив в еде, а друзья и вовсе считали его всеядным. Его озабоченность тщательной подготовкой к заданию, возможном заболевании, случающиеся замечания о “яде” так пугали нас, что если бы его не выписали в тот день, мы бы сами отправились за ним». Боба выписали на девятнадцатый день с клеймом «шизофрения параноидного типа в ремиссии», но ни одна медицинская запись не касалась единственного настоящего симптома – он отказывался от еды. Он вышел из больницы «голодным, немного подавленным, но поумневшим».
Благодяря Джону, Лоре и другим данные полились рекой. К осени 1970 года Стэнфорд нанял Розенхана как приглашенного профессора во многом благодаря репутации автора гениального, но до сих пор не опубликованного исследования. Он дважды прочитал лекцию о своем опыте под названием «Одиссея в мир безумия: приключения псевдопациента в психиатрической больнице». Одному своему коллеге Розенхан писал: «Приношу извинения за нескромность, но полученные сведения чрезвычайно любопытны». С этим соглашались и остальные. Редактор журнала «Psychology Today» написал ему лично с просьбой опубликовать полученные данные. Слухи о его работе дошли и до Гарварда, который тоже забросил удочку. Председатель Джордж В. Гуталс писал: «Существовало соглашение о том, что если это исследование “пойдет в гору”, оно станет крупным вкладом в американскую психологию».
В дикое лето 1970 года, когда мир был загипнотизирован судом над группой хиппи-наркоманов и их вдохновителем Чарльзом Мэнсоном, Розенхан отправился на запад. Он загрузил «Фольксваген» и поехал со своей молодой семьей в Калифорнию по живописному северному маршруту. «Эта страна чертовски красивая, лучше большинства тех, что я видел в Европе, – писал он своему другу. – Не только темно-синий, но и… изумрудно-зеленый ледник питал озера, бывшие симфониями тишины и уединения». Хотя на полпути сломалась камера, а дочь Нина подхватила ветрянку, Розенхан называл эту поездку волшебной. Городской житель все никак не мог забыть штат Айова: «Я просто не мог поверить в существование этих плодородных земель и был полностью очарован сплошными фермами и благопристойностью Среднего Запада. Я бы остался преподавать в Айове, даже если это будет стоить мне брака».
Когда Розенхан добрался до Пало-Альто, все фантазии о сельской жизни исчезли. «Нам очень повезло попасть сюда, – говорил он в письме бывшему коллеге из Суортмора. – Пало-Альто – прекрасное место для жизни: цивилизованное, урбанистичное и здесь всегда есть чем заняться». Вид из дома на ранчо в районе «Проф Хилл» близ Стэнфорда был великолепен, особенно когда рассеивался туман и открывались предгорья Санта-Круз. Восьмилетняя Нина трогательно говорила отцу, как им повезло попасть сюда. Молли ухаживала за новым огородом, собирала гранаты и посадила лимонное дерево, пока Джек помогал отцу подстригать живые изгороди. Вскоре Розенхан сменил свой «Фольксваген» на «Мерседес 190SL» 1957 года цвета серый металлик с красным кожаным салоном – автомобиль мечты его детства. Он полюбил фразу «Самая холодная зима в моей жизни – это август в Сан-Франциско», цитату, которую ошибочно приписывают Марку Твену. Розенхан использовал ее, чтобы умерить свое счастье, когда отправлял записи коллегам с востока. Несмотря на заключеный с Суортмором договор, он так туда и не вернулся. Через год после прибытия в Стэнфорд он стал профессором психологии и права. Должно быть, Розенхан ощущал, что Пало-Альто с его ярким солнцем, пышными садами и лимонными деревьями – благодатная земля для ученого. И до конца своей жизни он останется в колыбели Кремниевой долины.
Стэнфордский университет уже готовился к созданию всемирно известного факультета психологии и потратил достаточно средств, чтобы воплотить это в жизнь, приглашая на работу самые лучшие, самые светлые умы. Для демонстрации своей вновь приобретенной важности факультет психологии перебрался в Джордан-Холл, прямо в центре кампуса, как раз в то лето, когда приехал Розенхан. Среди этих умов были детский психолог Элеанора Маккоби – влиятельная личность, которая первая исследовала половые различия и гендерное развитие; когнитивный психолог Амос Тверски, чья более поздняя работа с Даниелем Канеманом о когнитивных искажениях и рисках бросила вызов экономике, философии, бизнесу и медицине; Уолтер Мишель, чья работа «Личность и диагностика»[42] встряхнула психологию, утверждая, что личность не определена; и, конечно, великий Ли Росс, снарядивший меня в эту экспедицию.
«Наверное, там было одно из самых захватывающих научных мест той эпохи», – сказал Дэрил Бем, создатель теории самовосприятия, при которой отношения формируются из наблюдения собственного поведения (скажем, вы постоянно в плохом настроении, когда к вам приходит в гости подруга, из чего вы можете заключить, что она вам не нравится). Бем работал в Стэнфорде со своей женой Сандрой, известной своими работами о гендере и самоопределении. «Все были сильно заинтересованы в своих исследованиях. Как говорится в старой еврейской поговорке, есть только два возможных ответа на вопрос “Что ты делаешь?”: “Я изучаю Тору” и “Я не изучаю Тору”, – сказал он. – Именно так профессора Стэнфорда относились к своим исследованиям. Они или проводили их, или нет». Больше ничего не имело значения.
В переезде был и другой плюс. Как пишет в своей книге Розенхан, одной из главных мотиваций в новой работе было продолжение изучения больниц. Стэнфорд предложил ему то, что не смог Суортмор, – доступ к аспирантам. К этому времени в эксперименте приняли участие уже семь псевдопациентов, и он понимал, что ввязывается во что-то серьезное. «Легкость, с которой мы можем проникнуть в психиатрические больницы, оставшись незамеченными, ставила вопрос передо мной и моими коллегами… Разве нельзя считать счастливой случайностью, что нас госпитализировал не столь одаренный персонал?»
Ему нужно было больше данных, а значит, и больше добровольцев.
Розенхан упоминает рыжебородого аспиранта Билла Диксона из Техаса, которого он описывал как чрезвычайно нормального. Но он с энтузиазмом присоединился к исследованию и, разумеется, провел семь дней в государственной больнице Альма, где ему диагностировали шизофрению.
Точно неясно, как и когда Розенхан привлек к эксперименту Карла Вендта, псевдопациента № 7, – бизнесмена, ставшего психологом. Он недавно защитил докторскую и планировал заниматься клинической психологией в психиатрических учреждениях. Интерес к тому, чтобы стать участником исследования, возник из желания получить знания из первых рук. «Каким бы распространенным ни было требование к будущим психотерапевтам пробовать лечение на себе, – писал Розенхан, – Карлу было важно своими глазами увидеть, что представляет собой госпитализация, прежде чем рекомендовать ее своим пациентам». Карл провел в лечебнице намного больше, чем кто-либо из участников эксперимента. Семьдесят шесть дней.