Признаюсь, я была немного удивлена тем, как мало Билл готовился к госпитализации, что не соответствовало описанию Розенхана. Он рассказывал о неделях подготовки: перебирал предыстории, обучал методам сбора данных, твердил об основах жизни в отделении, но Билл ничего этого не припоминал. Розенхан показал ему, как прятать таблетки за щекой, буквально так: «Кладешь на язык, закрываешь рот, просовываешь под язык, глотаешь воду, бесцельно бродишь пару минут, а потом идешь в уборную и выплевываешь все в унитаз», – сказал Билл. Не самый подробный совет и далеко не безупречный.
Возможно, именно поэтому Крейг Хейни, ассистент Розенхана по патопсихологии, который позже работал с Филипом Зимбардо над знаменитым тюремным экспериментом, отклонил предложение стать псевдопациентом. «Я не хотел, чтобы Дэвид был моим спасательным кругом», – сказал он. Но Билл видел все это сквозь розовые очки Розенхана. «Идея была в том, что ты войдешь и как бы испытаешь это все на себе одним махом».
Билл придумал фамилию Диксон, тщательно покопавшись в фамилии президента Никсона (это объясняет, почему Розенхан написал в своих заметках «Dixon», а не «Dickson», вновь запутав мои поиски), и придумал предысторию. Билл остался студентом, но бросил психологию, а также свой брак, так что, если бы все пошло не так, осталась бы дистанция между настоящим и поддельным Биллами.
Как и Розенхан, Билл до конца не верил, что его госпитализируют. В своей книге Розенхан неоднократно подчеркивал, что его скорее всего не положат в больницу, потому что он был «человеком с невероятным чувством равновесия». Его благодушие, скудное остроумие и безмятежное поведение – абсолютная солидность, – казалось, не оставили бы психиатру ни шанса упрятать его. Мэрион же не была так уверена. «Я была в полном отчаянии», – сказала она мне. Ее воображение разыгралось от образов из фильма «Змеиная яма», в котором пациентов игнорировали, оскорбляли и били током.
Билл провел хорошую предварительную работу и знал, что в выбранную Розенханом государственную больницу Агньюс (Розенхан называл ее больницей Альма) не берут людей с улицы. Сначала ему предстояло за двадцать минут доехать до общественного психиатрического учреждения в Сан-Хосе, где его будут наблюдать, чтобы убедиться, что госпитализация необходима – новый уровень защиты, добавленный законом Лантермана-Петриса-Шорта, подписанным в 1967 году губернатором Рональдом Рейганом. Закон, вступивший в силу в Калифорнии в 1972 году, был направлен на то, чтобы значительно затруднить принудительную госпитализацию пациентов или их удержание в течение длительного времени.
Билл даже не пытался выглядеть соответствующе. На нем были чистая футболка и брюки клеш. Остались густая борода, длинные, слегка волнистые волосы и толстые очки в черной оправе. Прием прошел по плану: Билл сказал сотруднику отделения, что он холостой студент Стэнфорда, начавший слышать голоса, которые, как и было прописано в сценарии, говорили: «Стук. Пустой. Полый». Вероятно, все сказало за него. Сотрудник передал ему его дело и велел ехать в Агньюс, где его госпитализируют.
Билл попросил Мэрион высадить его подальше от главного входа в больницу, испугавшись… чего? Что кто-то увидит его с женщиной и решит, что Билл лжет о том, что он холостяк? (Это кажется мне довольно параноидальным. Думаю, что шок от госпитализации задел Билла сильнее, чем ему кажется). Мэрион смотрела, как ее муж шел по пальмовой аллее ко входу в роскошную психиатрическую больницу. Она решила тогда, что муж оттуда не вернется.
Чем ближе Билл подходил к приемному покою, тем сильнее становился его страх. Наконец он добрался до знака, указывающего на вход, который ничем не отличался от обычной приемной, где пациентам ставили диагнозы и отправляли в отделения, которые были все хуже и хуже подготовлены, чтобы иметь дело с больными.
Расположенная менее чем в получасе езды к югу от Пало-Альто в городе Санта-Клара, Великая психбольница (позже переименованная в государственную больницу Агньюс) открылась в 1885 году, когда фермер передал государству свою землю в триста акров для размещения растущей армии «хронических сумасшедших». Живший при больнице ее руководитель Леонард Стокин предложил вернуться к более гуманному подходу психиатрической помощи, так называемому моральному лечению (которое, как мы уже знаем, было популярно в XIX веке, пока не дошло до черты). Он построил библиотеки, спортзалы, свинарник и курятник, открыл участки сельскохозяйственных угодий, за которыми ухаживали пациенты и персонал. Его дочь Хелен Стокин большую часть своей взрослой жизни жила в одной из палат и даже писала и ставила пьесы, которые пациенты играли в ее честь.
Но Агньюс, как и большинство других учреждений, был продуктом своего времени. Заведение, у которого Мэрион высадила своего мужа, было уже не тем местом, где жила и писала Хелен Стокин. «Это были тяжелые времена», – рассказала мне бывший работник Иззи Талесник. Денег не хватало, больница страдала от опасного сочетания переизбытка пациентов и нехватки персонала. На пике своего расцвета она вмещала 4500 пациентов.
Как только Билл приехал в больницу, он принял участие в серии бесед. Медсестра-немка, напоминающая мисс Гнусен, расспрашивала о сексуальных предпочтениях и употреблении наркотиков. Розенхан цитировал записи, которые Билл, по его словам, выбросил много лет назад. «Женщина, плохо владевшая английским языком, долго расспрашивала о моей сексуальной жизни. Она пыталась заставить меня признаться в гомосексуальности. Также она расспрашивала о детстве больше, чем другие. Интересовалась, не ревновал ли я к отцу».
Борода, длинные волосы и одежда Билла создавали портрет предполагаемого «иного», психически больного, которые в то время были геями. Он продолжал: «Думаю, они пытались заставить меня признаться в употреблении психоделиков». Еще один пример врача, видевшего то, что он хотел увидеть. Мы уже видели это на примере Розенхана, которому приписывали «сдержанную речь». У психиатров часто встречается такой тип неверного суждения; он предрасполагает людей заполнять неизвестность, игнорируя все, что не поддерживает их выводы.
Специалисту потребовалось меньше получаса, чтобы поставить диагноз: параноидальная шизофрения. Билла официально госпитализировали – дело № 115733.
Его поселили в палату к двадцати другим мужчинам. Теперь он был всего лишь песчинкой в пустыне больных людей, как будто всегда там был и всегда будет. Неписаное правило запрещало спрашивать «Почему ты здесь?». Диагнозы обсуждались редко, если вообще обсуждались, хотя все знали разницу между «острыми» – временными и «хрониками» – теми, кто попал сюда навсегда. Были и ребята, угодившие в лечебницу из-за наркотиков и алкоголя, – те, у кого было слишком много кислотных трипов, или что еще страшнее, те, кто пробовал лишь раз и сразу потерялся; были там и такие, как Макмерфи, – симулянты, уклонявшиеся от призыва или бежавшие от своей жизни. Иногда Билл по ошибке принимал работников больницы за пациентов, пока не замечал ключи – знак отличия, также знакомый Розенхану, отделявший «их» от «нас».
У Билла появился друг, которого он прозвал Самсоном. Самсон говорил только о своих волосах. Он чувствовал, что его сила и умственные способности собраны в его волосяных луковицах. Конечно, волосы – это важно. Билл так отрастил свои волнистые рыжие, что их можно было собрать в хвост только чтобы рассказать о себе этому новому миру. Но для Самсона все было иначе. Самсон стал драг-дилером, и чтобы не раскрывать свою новую работу наркополицейским, он подстригся. Когда его сделка сорвалась и он понял, что получит все или ничего, то попытался покончить с собой. Но он выжил и оказался в отделении Билла. Если не считать волшебных волос, Билл вполне понимал Самсона. Он был тем самым парнем, которого легко встретить в кампусе. Они часами болтали и играли в карты, обычно в сумасшедшие восьмерки.
Билл попросил Мэрион высадить его подальше от главного входа в больницу, испугавшись… чего?
Пока не было мужа, Мэрион думала о плохом. Она не могла отделаться от одного конкретного образа: мужчины, подвешенного за лодыжки к потолку. Откуда это взялось, она не знает и по сей день. Мэрион пыталась сосредоточиться на дочках, но заходилась в рыданиях. Они будут пичкать его лекарствами? Бить током? Надевать смирительную рубашку? Друзья и соседи заметили ее красные глаза и внезапное исчезновение Билла, но не совали нос в чужие дела, полагая, что пара попала в трудную ситуацию. Все, что она могла сделать, это отмахнуться от них. Мэрион обещала Биллу и Розенхану никому не говорить об эксперименте.
На следующий день, в пятницу тринадцатого, она наконец смогла навестить мужа. Мэрион шла той же пальмовой аллеей, по которой уходил Билл. Она с трудом спросила у администратора о Билле Диксоне.
Дверь. Коридор. Дверь. Второй коридор. Дверь. Огромная сдвоенная дубовая дверь, словно из университетского городка.
Она услышала скрежет с другой стороны. Представила, как пациенты царапают дверь: больные, отчаянно пытающиеся освободиться, и окровавленые пальцы там, где должны быть ногти. Когда дверь открылась, Мэрион отпрянула, готовясь к худшему из своих видений.
Но там был только Дэвид Розенхан. Скрежет был из-за того, что он возился с замком (у него каким-то образом оказался ключ).
– Как он? – выпалила Мэрион. Только Розенхан мог ее успокоить. Он был очень добр к ней в отсутствие мужа и посоветовал записывать свои мысли в дневник, так как это помогло ему во время его госпитализации. Розенхан заверил, что Билл в безопасности благодаря подготовленному им постановлению хабеас корпус. Новость о существовании бумаг, с помощью которых можно выпустить мужа, успокоила ее.
Тут я перебила Мэрион. Хабеас корпус – латинский термин, означающий «ты должен иметь тело», – такой документ спас Элизабет Паккард от заключения в XIX веке. После предъявления этого постановления Билл должен был предстать перед судом, который решит, является ли госпитализация законной. И хотя Розенхан в статье «