Менее заметная мотивация шла из глубокого несчастья, бросившего тень на его семью. Дед Спитцера выбросил из окна инвалидную коляску после того, как оказался поражен неврологическим заболеванием. Его мать боролась с депрессией, и ее болезнь достигла пика после того, как старшая сестра Спитцера умерла от энцефалита, когда ему было четыре года. Несмотря на все это, Спитцер был страстным, сильным и бодрым человеком с темным семейным прошлым. Он боролся с депрессией и чувством собственной никчемности и собирался работать в комфорте конкретных цифр и четких фактов.
Его жена Джанет Уильямс рассказала мне, что в первую очередь Спитцер был «искателем правды», а исследование Розенхана возбудило его интеллектуальный интерес.
В переписке они обменивались пассивно-агрессивными атаками с неизменным оттенком любезности – каждый заканчивал свое послание словами «С уважением» (Розенхан) или «Искренне ваш» (Спитцер). Спитцер неоднократно просил предоставить ему доступ к материалам других псевдопациентов, но Розенхан обходил эту тему стороной, так как документы содержат конфиденциальную информацию. Когда Спитцер не убрал утверждение о том, что Розенхан «отказывается идентифицировать» больницы, Розенхан принялся защищаться. «[Это] значит, мне есть что скрывать. Вы знаете, что это не тот случай. Из-за неверной интерпретации моего исследования появились утверждения, что все психиатры и больницы некомпетентны, и я обязан защищать свои источники», – писал Розенхан. (После публикации Розенхан стал иногда отвечать на резкую критику, преуменьшая значение некоторых выводов своей статьи. «Позвольте мне внести ясность, – писал он в ответном письме своим критикам, опубликованном в журнале “Science”, – что теория, лежащая в основе работы, и сам доклад не поддерживают обливание грязью системы психиатрической помощи».)
Спитцер подверг оргонный аккумулятор ряду экспериментов и обнаружил, что эта коробка была ничем, кроме коробки.
А затем Розенхан сам перешел в наступление: «Я предлагаю вам несколько замечаний о вашей собственной работе, выдержанных в том же духе. И в названии, и в аннотации есть фраза “лженаука в науке”. Эта фраза излишне уничижительна. Что такое лженаука, если не открытия, с которыми кто-то не согласен? Есть ли в науке, на ваш взгляд, конкретный метод или гарантия конкретных результатов? Учитывая то, что вы согласны с некоторыми выводами, должны быть и другие способы показать, что вы не согласны с отдельными методами и интерпретациями, не ступая на столь тонкий лед. “Логика в ремиссии”, также в названии и в аннотации, – это личное замечание. Ваш аргумент может быть значительно усилен, если вы обратите его к работе (ведь это ее логика, по вашему мнению, ошибочна), а не к ее автору».
Спитцер ответил собственными критическими замечаниями и в упор не замечал статистическую интерпретацию данных Розенхана. «Похоже, нам остается лишь надеяться, что наши письма друг другу станут намного короче», – съязвил Спитцер.
С этого момента ответы Розенхана стали самыми злобными из всех, что я видела; он практически плевался. Розенхан обратился за советом к Лорену Мошеру (основателю «Сотерии») и даже попросил руководителя больницы Хаверфорда Джека Кременса обратиться от его имени к Спитцеру, чтобы убедить того не публиковать критику. Он аргументировал это тем, что критика нанесет ненужное пятно репутации больницы. Розенхан добавил: «Теперь у вас есть подтверждение от меня и от руководителя больницы (который организовал мою госпитализацию), что мое пребывание там было частью учебного упражнения и не имело ничего общего с самим исследованием».
Стоп, стоп, стоп.
Больница Хаверфорда не имела никакого отношения к его исследованию? Просто учебное упражнение? Конечно, все могло начаться именно так, но Розенхан не мог обоснованно утверждать, что он не включил свою госпитализацию в Хаверфорде в «Психически здоровых на месте сумасшедших». Большая часть (если не все) описанных в исследовании событий связаны именно с госпитализацией Розенхана. Когда пациент подходит к псевдопациенту и говорит: «Ты не сумасшедший. Ты журналист или профессор. Ты проверяешь больницу» – это дословно взято из записей Розенхана в отделении. Розенхан был единственным, кто наблюдал, как медсестра поправляла перед пациентами свой лифчик. Он даже приводит прямую цитату из медицинской карты, написанной доктором Бартлеттом, тем самым доктором, что его госпитализировал. Как Розенхан мог сказать, что больница Хаверфорда была лишь пробным запуском?
Откровенная ложь. И Розенхан это понимал.
Розенхан это понимал, и Спитцер тоже. Искатель правды сумел получить доступ к медицинским записям Розенхана – к тем самым страницам, которые удалось найти мне. Страницам, которые я сейчас держу в руках.
19«Все прочие вопросы следуют потом»
Момент озарения в терапии – это стадия осознания, когда внезапно приходит ясность и подавленные чувства выходят на первый план и встают на свои места. Роберт Спитцер преподнес это мне сквозь четыре десятилетия.
Я углубилась в медицинские записи. Бегло просмотрев их, я увидела подтверждение статьи Розенхана: там был указан псевдоним Дэвид Лури; точное количество дней, проведенных им в больнице (хотя я заметила, что иногда он преувеличивал это число в зависимости от аудитории); диагнозы: «шизофрения шизоаффективного типа», а потом – «параноидальная шизофрения в ремиссии». Это соответствовало его опубликованной статье. Все проверено.
Но, как выяснил Спитцер, это не так.
Один из основополагающих принципов «Психически здоровых на месте сумасшедших» состоял в том, что все псевдопациенты называли один симптом – голоса, говорившие: «Стук. Пустой. Полый». Все остальные изменения были сделаны для защиты участников: замена имен, рода деятельности, адресов, но «никакие иные изменения личности, истории болезни или обстоятельства намеренно не создавались», – заявлял Розенхан.
Но это непосредственно противоречит тексту беседы, записанному доктором Бартлеттом – человеком, первым поставившим диагноз Розенхану и настоявшем на том, чтобы Молли согласилась на госпитализацию. Если верить его записям, предполагаемые симптомы Розенхана выходили далеко за рамки «Стук. Пустой. Полый».
Вот что пишет доктор Бартлетт:
Первая часть проверена – мы снова видим ключевые слова «Стук. Полый. Пустой». Но затем Розенхан отходит от сценария. Бартлетт писал, что голоса так беспокоили Лури, что ему приходилось надевать на голову медную кастрюлю – типичный пример «шапочки из фольги», о которой обычно говорят люди, страдающие серьезными психическими заболеваниями.
«Он чувствовал, что восприимчив к радиосигналам и слышит мысли других людей».
Галлюцинации и нарушения в образе мышления, особенно вера в способность слышать или контролировать мысли других людей, считаются ключевым симптомом шизофрении, одними из «шизофренических симптомов первого ранга» Курта Шнайдера. В «Справочнике по общей госпитальной психиатрии»[65] общеклинической больницы штата Массачусетс «трансляция мысли» или убежденность в том, что мысли можно услышать, определяется как классический симптомом для быстрого и простого выявления психоза в отделении неотложной помощи. Тот же симптом проявлялся у меня во время энцефалита, когда я думала, что могу читать мысли медсестер обо мне или что могу состарить человека силой мысли.
При более глубоком рассмотрении становится все интереснее. В основе работы Розенхана лежит философия психотического опыта, которая кажется подлинной. По словам Клары Кин, написавшей о своей истории борьбы с шизофренией в двух статьях для журнала «Schizophrenia Bulletin», психоз включает в себя «экзистенциальную проницаемость» – веру в размягчение пространства между тобой и окружающими. Она описала это как «растворение границ эго», когда «то, что происходит от самости, и то, что не является ею, смешиваются». Слова Клары подтверждает и мой собственный опыт. Когда у меня был психоз, я стала подстраиваться к окружению (даже если все получалось иначе, путанно или ошибочно) и ощущала потерю себя, пугавшую больше всех прочих перенесенных симптомов. Намеренно или нет, Розенхан затронул нечто реальное, то, что хороший психиатр определил бы как довольно типичную, хотя и чертовски травмирующую часть психического заболевания.
Возможно ли, что он следовал правилам и самому духу своего эксперимента, говоря правду обо всем, кроме голосов?
По словам доктора, анамнез Розенхана также был намного длиннее, чем описано в его статье. Бартлетт писал, что Розенхан начал слышать голоса больше чем за три месяца до поступления в больницу, а галлюцинации в виде аморфных звуков начались по меньшей мере за полгода до этого. По словам другого психиатра, Розенхан «датировал свою болезнь десятилетней давностью [выделила я], когда он бросил работу в экономике».
Все эти факторы создали «куда более четкую картину шизофрении, даже по сегодняшним стандартам», говорит доктор Майкл Мид, глава психиатрического отделения медицинского центра долины Санта-Клара. Доктор Мид добавил, что сегодня Дэвиду Лури вряд ли бы диагностировали шизофрению – возраст манифестации болезни был очень необычным. Скорее всего, ему бы поставили нейтральный диагноз «неспецифическое психическое расстройство». Тем не менее вместе эти симптомы создавали реалистичный портрет человека, страдающего неким заболеванием, а не просто «экзистенциальным психозом», как задумывал Розенхан.
В той же беседе с доктором Бартлеттом Розенхан сказал, что Молли «не знала, как он расстроен, беспомощен и бесполезен», что он «думал о самоубийстве» и считал, что «всем было бы лучше, если бы его не стало».
Суицидальные мысли и угрозы нанесения себе увечий называются суицидальными идеациями и служат основанием для немедленной и обязательной госпитализации. «Активный психоз является одним из наиболее серьезных сопутствующих факторов риска у суицидальных пациентов, – говорит доктор Мид. – Не госпитализировать такого было бы профессионально неэтично и почти в любом случае халатно». Неудивительно, что Бартлетт так настаивал, чтобы Молли подписала бланки. Розенхан не оставил им другого выбора, кроме как закрыть его.