Это выглядело довольно отвратительно. Справедливости ради, а может ли быть иное объяснение? Возможно ли, что Розенхан тогда был честен и действительно хотел покончить с собой? Было ли ему сложно представить себя в качестве «вменяемого и здорового» контрольного образца в исследовании о психическом здоровье, если бы он действительно хотел убить себя? Возможно ли, что он следовал правилам и самому духу своего эксперимента, говоря правду обо всем, кроме голосов?
Когда я написала Флоренс и спросила, известно ли ей о суицидальных мыслях Розенхана, она ответила: «Мне кажется, что любой разумный человек, а Розенхан, несомненно, был разумным, когда-нибудь подумывал о самоубийстве». Она добавила, что его редкие вспышки гнева (он нечасто терял самообладание, но когда это случалось, последствия бывали драматичными) вполне могли быть побочными продуктами недиагностированной депрессии. Но врачи изображали его страдания как более острое и потенциально опасное состояние. Она была уверена, что Розенхан не был так близок к краю. Ни разу за все время их близкой дружбы он не обсуждал глубоко ранящее его отчаяние.
Тем не менее в беседе перед госпитализацией Розенхан сфабриковал еще больше фактов: о давней вражде с работодателем и проблемах с работой, добавив слой отчаяния, увеличивавший риск самоубийства. Также Розенхан упомянул, что после того, как он потерял должность в рекламе, жене пришлось устраиваться на работу машинисткой. Им приходилось занимать деньги у его родственников. «Это было очень унизительно», – цитировал доктор Бартлетт Дэвида Лури. Насколько мне удалось выяснить, во всем этом не было ни слова правды.
Кроме того, два других врача, осмотревшие Лури, не только подтвердили мнение доктора Бартлетта о психическом состоянии пациента, но и расширили его. Доктор Браунинг писал, что Лури «надевал медную кастрюлю, чтобы различить слышимые им звуки, и пытался вмешаться в сигнал, который, как ему казалось, он получал», что он намеревался покончить с собой, но до сих не предпринимал никаких попыток, потому что, как процитировал его Браунинг: «Не хватало мужества».
При самом внимательном прочтении можно предположить, что Розенхан мог переживать, что его симптомов «Стук. Пустой. Полый» будет недостаточно для госпитализации, поэтому он преувеличил свой анамнез, чтобы гарантированно попасть в больницу для того, что тогда было еще просто учебным упражнением. (Ничто из этого, конечно, не оправдывает ни подделку данных в исследовании, ни ложь об этом Спитцеру.) А возможно, он почувствовал любопытную динамику, столь часто присутствующую в отношениях между врачом и пациентом, когда пациенты хотят произвести впечатление на лечащих врачей или убедить их в достоверности своих страданий, намеренно преувеличивая детали. Так или иначе, теперь я могла яснее представлять себе Лури с точки зрения доктора Бартлетта: «напряженный и встревоженный» мужчина средних лет, чьи страдания стали столь острыми, что он решил обратиться в психиатрическую больницу. Что оставалось доктору Бартлетту, кроме как помочь ему?
Независимо от того, насколько можно довериться Розенхану, ясно, что в одних только его бумагах полную историю не найти. Мне нужно было разыскать доктора Бартлетта.
К сожалению, оказалось, что я опоздала почти на три десятка лет, чтобы услышать историю из первых уст. Доктор Фрэнк «Льюис» Бартлетт умер 24 мая 1989 года в возрасте семидесяти четырех лет. Согласно некрологу, он тридцать лет проработал в психиатрической клинике. Я отыскала его дочь, записанную как «Мэри Бартлетт Гас из Чеви Чейз, доктор медицины».
Интерес доктора Бартлетта к психиатрии возник из любви к его беспокойной, но красивой жене Барбаре Блэкберн, которая тяжело заболела вскоре после рождения первого ребенка, брата Мэри по имени Гас. Прежде чем стать психиатром, доктор Бартлетт разводил кроликов, а затем поступил на службу в торговый флот, оставив дома жену и маленького ребенка. Соседи вмешались, узнав, что Гас, которому было всего три года, оказался брошен на произвол судьбы, так как его мать несколько недель не вставала с кровати. Это привело к первой госпитализации Барбары в Калифорнии. Вернувшись домой, она впала в столь сильное депрессивное состояние, что сын нашел ее на кухне с головой в духовке, готовую покончить с собой. После этого ее муж бросил разводить кроликов, поступил в медицинскую школу и перевез семью в Вермонт.
Бартлетт был одержим идеей найти лекарство для жены даже после того, как она сбежала в Калифорнию с другим пациентом психиатрии, оставив доктора одного растить двоих детей. Он публиковал яростные обзорные статьи, осуждающие лечение психически больных в Америке, ввел термин «институциональный пеонаж», сравнив принудительный труд при госпитализации с рабством. Он даже начал переписываться с Кеном Кизи, прочитав «Пролетая над гнездом кукушки», и признался в одном скорбном письме, что использование Кизи лоботомии в кульминации романа вызвало у него «жуткое чувство» – он вспомнил двух цветных девушек, которым сделал лоботомию десять лет назад.
До самого конца, давно будучи на пенсии и даже после того, как сигареты взяли верх над его легкими, эти вопросы все еще доминировали в его жизни. Он создал небольшую группу под названием «Филадельфийские защитники умственно отсталых», служившую прежде всего телефоном доверия, на который можно было позвонить в любое время, чтобы Бартлетт или один из его помощников помогал оказавшемуся на улице психопату найти безопасное и теплое место для ночлега. На его похоронах близкий друг сказал: «Я помню, как Лью ехал по улицам в своем старом “Плимуте”, шел снег и он говорил с каким-то парнем в коробке. В конце концов тот вышел и согласился пойти в приют».
Когда я рассказала Мэри об исследовании Розенхана и о просчете доктора Бартлетта, она рассказала, что отец никогда не обсуждал это с ней (и поскольку его имя никогда не называлось, его роль в исследовании не стала достоянием общественности), но она была уверена, что это «сильно его задело». Этот доктор Бартлетт, человек, которого я (и, вероятно, многие из читателей Розенхана) сначала представляла себе жалким стереотипом, посвятил жизнь любимому делу, глубоко понимал, как трудно приходится душевнобольному и его семье. Доктор Бартлетт не был плохим врачом, который принял неверное решение. Не был он и хорошим врачом, который допустил ошибку. Он просто был врачом, который сделал все, что было в его силах, с учетом предоставленной ему информации.
Если я неправильно поняла Бартлетта, может, и записи Розенхана я читала неверно?
А потом я поговорила с коллегой Розенхана, Эрвином Стаубом, почетным профессором психологии Массачусетского университета в Амхерсте.
Прежде чем я продолжу, напомню, что Розенхан был лысым. Я неоднократно упоминала об этом факте, потому что это одна из самых ярких его характеристик. Он лишился волос в молодости, и когда люди описывают его, куполообразная голова и глубокий голос становятся двумя чертами, которые повторяются снова и снова.
Теперь же, напротив, становится тревожно ясно, что факты были искажены намеренно – самим Розенханом.
Профессор Эрвин Стауб, как и Розенхан, изучает альтруистическое поведение детей и взрослых. Его ключевая работа посвящена «активным наблюдателям» или изучению людей, которые становятся свидетелями ситуации и предлагают (или не предлагают) помощь. (Я уверена, что сильно упрощаю, но работа Эрвина напоминает мне последний эпизод сериала «Сайнфелд», в котором Элейн, Джерри, Джордж и Креймер становятся свидетелями угона автомобиля, ничего не предпринимают, и их арестовывают за оставление в опасности.) Розенхан подружился с Эрвином, когда тот приехал в Стэнфорд в 1973 году в качестве приглашенного профессора. На вечеринке в доме Розенхана (а они были легендарными) он потчевал группу людей историей своей госпитализации, гипнотизируя толпу драматичностью рассказа. Он говорил о том, как «трудно было выбраться оттуда». В какой-то момент описывался даже парик, который он носил, скрывая свою личность.
«Хотите покажу?» – спросил Розенхан.
Он повел Эрвина и спутников наверх в свою спальню, где хранился парик.
«Парик выглядел как-то нелепо, он был немного длинноват, – сказал Эрвин, – но интересный, то, что нужно для профессора». Мы оба громко расхохотались, представив, как Розенхан развлекался со своим длинным париком. Я задала еще несколько вопросов и поблагодарила Эрвина за приятное интервью.
Если я неправильно поняла Бартлетта, может, и записи Розенхана я читала неверно?
Но все изменилось, когда я вернулась к медицинским записям, где остановилась на плане лечения. Доктор Бартлетт не только описал «лысеющего» Дэвида Лури, но и приложил фотографию к его делу: на ней Розенхан смотрит прямо в камеру. Хотя фотокопия и потемнела, на ней все еще можно различить блеск, отражающийся от безволосой головы Розенхана.
Во время своей госпитализации Розенхан не носил никакого парика.
Какой бы невероятной ни была история с париком сама по себе, полная степень его искажений обнаружилась, как только я сравнила опубликованное исследование с медицинской картой. Розенхан даже внес правки в те фрагменты, которые он привел в своей статье, преувеличивая и концентрируясь на одних деталях и опуская другие.
Этот белый тридцатидевятилетний мужчина… показывает длительный период двойственности в близких отношениях, начавшийся в раннем детстве. Теплые отношения с матерью охладели в подростковом возрасте. Сдержанные отношения с отцом, как описывается, стали более напряженными. Эмоциональная устойчивость отсутствует. Его попытки контролировать эмоции с женой и детьми прерываются вспышками гнева и в случае с детьми порками. Хотя он и говорит, что у него есть несколько хороших друзей, чувствуется значительная амбивалентность, заложенная и в этих отношениях…