Итак, Дэвид, и что мне теперь делать?» Мгновение поколебался, прежде чем проглотить неприятный сироп, поморщился, когда лекарство проскользнуло в горло, и приготовился к тому, что сейчас оно подействует. Но за несколько часов ничего так и не произошло. «Я думаю, это что-то говорит о моем душевном состоянии», – рассуждает он сегодня. Либо доза была настолько мала, что почти не действовала, либо он был настолько выбит из колеи средой, что антипсихотик его успокоил. Позже врачи перевели его на таблетки, которые он стал прятать за щекой, так что это предположение подтвердить не удалось.
В первые дни Гарри наблюдал и задавал вопросы, но мало общался. Такое его поведение подтолкнуло одну молоденькую и самую симпатичную медсестру, к которой Гарри был неравнодушен, убедить его побольше рассказать о себе. Она предполагала, что сублимация его собственных чувств была признаком страданий – очень проницательное наблюдение. Он действительно вел себя отстраненно, особенно дома с женой. «Это по-настоящему тронуло меня», – говорит Гарри.
По его мнению, сотрудники больницы действительно любили свою работу. Они разговаривали с пациентами на равных, вовлекали их в игры и разговоры, даже подпевали им, и тогда отделение заполняли голоса Питера, Полла и Мэри. Когда одну молодую пациентку выписали, она осталась без дома и денег, и одна из медсестер приютила ее у себя, пока та не встала на ноги. «Больница успокаивала: пациенты поступали сюда взволнованные, но затем довольно быстро успокаивались. Это была благотворная среда», – рассказывает Гарри.
Но все же он был пациентом, и Гарри напомнили об этом отличии на встрече с психологом отделения, который попросил его нарисовать фигурки. Гарри узнал «Проективный рисунок человека» – популярный психологический тест, изначально предназначенный для детей, который он изучал в аспирантуре как инструмент оценки восприятия и познания. Рисование не было сильной стороной Гарри, поэтому он чувствовал себя неловко. Несмотря на свое притворство, он все еще хотел произвести впечатление на психолога – так же, как и я, когда проходила СКИД. Гарри пытался скрыть свою пространственную ограниченность.
Перед госпитализацией он выпрыгнул из окна четвертого этажа и выжил. Тем не менее Гарри считал его довольно разумным парнем, просто подверженным унынию.
– Я старался изо всех сил, как если бы это была «реальная ситуация», – рассказал он.
В конце концов Гарри спросил психолога:
– Мне и дальше пытаться или остановиться?
– Это вам решать, – ответил тот.
Гарри вспомнил, что его учили так отвечать, когда пациент задавал этот вопрос.
– Мне было не очень приятно это услышать, – признался он.
В самом начале госпитализации медсестра вручила ему медицинскую карту (необычно для любой больницы, не говоря уж о психиатрической) и попросила его пройти на другой этаж, чтобы сделать ЭЭГ. В ту минуту, когда в руках Гарри оказались конфиденциальные документы, он понял, что они на вес золота. Гарри пролистал их на ходу. Времени было мало. Его отсутствие бы заметили, если бы он шел слишком долго, но ему нужно было передать эту информацию Розенхану. Но как? Телефон! Гарри бродил по коридорам в его поисках, заглядывая в пустые кабинеты, и наконец трясущимися руками поднял трубку и набрал номер телефона. Гарри не помнил разговора, но считал, что дозвонился до симпатичной ассистенки Розенхана.
Медицинские записи подтверждали, что он принимал антипсихотические препараты. Еще одна строчка гласила: «Негоден к военной службе». Увидев это, Гарри подумал: «Ого, а это может пригодиться»; но тут же наткнулся на три слова: «Хроническая недифференцированная шизофрения». Умом он понимал, что госпитализация предполагала какое-то заболевание, но написанный черным по белому диагноз все-таки ошеломил его.
На следующий день к сеансу групповой терапии присоединилась новая пациентка – она повернулась спиной к залу и отказалась говорить. Остальные весь сеанс уговаривали ее присоединиться. «Мы бы хотели, чтобы вы были с нами», – говорили они. В конце концов доброта сломила ее, женщина стала общаться с группой и рассказала, что Бог ее проклял. Один из пациентов процитировал открывок из Библии, говорящий о любви Божьей и о прощении. «Трудно передать ощущение этой среды, то есть то, как пациенты поддерживали друг друга, заботились друг о друге, – вспоминает Гарри. – Меня переполняют эмоции, даже когда я просто думаю об этом… Меня правда поразило, как ранимы пациенты и люди вообще».
В то время как Розенхан желал раскрыть себя как «вменяемого человека» («Я профессор Розенхан!»), Гарри хотел сознаться по совершенно другим причинам: «Я чувствовал вину, потому что они так старались помочь мне решить мои проблемы и тратили на меня время, которое можно было бы провести совсем иначе. Я чувствовал вину за то, что оказался в больнице, когда мне это было не нужно. Это были хорошие люди… Я хотел признаться в своих грехах».
Меньше чем через неделю отделение отправилось в однодневную поездку на пляж за пределами больницы. Группа разместилась в автобусе и сорок минут ехала на нем вдоль берега. Волшебный морской воздух наполнял силой. Они вышли из автобуса и направились к пляжу, наслаждаясь теплым днем раннего декабря. Шушукались ли вокруг: «Они из психушки?» Даже если и так, Гарри не замечал. Он был слишком счастлив, загорал и болтал. Это было куда веселее, чем перекладывать бумажки в университете. Теперь все это казалось таким далеким. Одна пациентка схватила его за руку и прошептала:
– Давай останемся здесь. Давай не поедем обратно.
– Честно говоря, я чувствовал себя менее деперсонализированным и более живым в больнице с пациентами, чем в аспирантуре, – говорит он.
В заметках Розенхана о госпитализации Гарри профессор нацарапал на обороте «ЕМУ ЭТО НРАВИТСЯ», словно он не мог себе такого вообразить.
Ко второй неделе пребывания в больнице Гарри превратился из застенчивого одиночки в лидера отделения. Похоже, соседи зауважали его – все просили совета, ждали одобрения. Он вдруг обрел власть и даже пару раз намекнул, что знает о психологии чуть больше, чем всем кажется; предлагал провести специальную психотерапию для своих товарищей. Розенхан истолковал это как попытку отделить себя от группы. Гарри с этим согласился, но смотрел на это более оптимистично.
– Ну конечно, я воображал себя Макмерфи, – сказал он, имея в виду героя «Пролетая над гнездом кукушки», – у меня было ощущение, что пациенты смотрят на меня снизу вверх, а это для меня много значило… Я чувствовал, что могу положительно повлиять на других пациентов и помочь им.
Кроме того, он открыто флиртовал с молодой медсестрой, которая в первые дни уговаривала его вылезти из скорлупы. «Трудно сосредоточиться на терапии, когда вы в таком наряде», – сказал он о ее мини-юбке.
Она рассмеялась, будто дело было в баре, а не в психиатрической больнице. Иногда она приглашала его в кабинет медсестер, чтобы расслабиться. Джон, ветеран войны, злившийся из-за антивоенных протестов, не был в восторге от избирательного лечения, которое получал Гарри. И однажды вечером, перебрав за пределами больницы, он наговорил лишнего. Пьяный бунтарь вызывающе махнул Гарри.
– Убирайся отсюда! – приказал Джон.
– И не подумаю, – ответил Гарри, удивленный силой своего нового голоса. Джон не пугал его. Он был грустным, больным и завистливым. Когда Гарри рассказал эту историю Розенхану, тот был в ужасе. «Разве отец не учил тебя никогда не спорить с пьяными?» Но Гарри правильно оценил ситуацию. Джон был сварливым, но не вспыльчивым. Когда Джон ушел, Гарри стал упиваться новообретенной уверенностью. Здесь он менялся – и в лучшую сторону.
Примерно через две недели Гарри решил, что ему нужен перерыв. Несмотря на то что он адаптировался, ему не хватало умственной и физической энергии. Даже посреди ночи ему приходилось делать вид, что он спит, в его голове все перемешалось. Гарри решил выбраться из отделения пораньше. Как он и ожидал, большинство пациентов поддержали его ночной пропуск. В этом отделении пациенты помогали решать, кто должен получить дневные и ночные пропуски. Это способствовало благоприятной обстановке. Единственное исключение – Джон, тот самый ветеран, заявил:
– У него больше проблем, чем у многих из нас.
Медсестры согласились и, к ужасу Гарри, отклонили просьбу о пропуске.
«Я не мог убедить их, что справлюсь. Это был мой самый сюрреалистичный опыт. Вот он я, в психиатрической лечебнице, и… я не могу убедить их, что меня можно отпустить».
Он был слишком счастлив, загорал и болтал. Это было куда веселее, чем перекладывать бумажки в университете.
Он мог в любой момент уйти из отделения и исчезнуть навсегда – замков не было, он использовал фальшивое имя, но чувствовал, что еще должен доказать этим людям, что может справиться с реальным миром. Гарри настаивал на дневном пропуске – его было проще получить. Легко добыв его и покинув больницу, он не делал ничего особенного, только съездил в стэнфордский кампус. Неизвестно, встречался ли он с Розенханом; все, что удалось вспомнить Гарри, – это ощущение того, что он пришелец, прибывший в альтернативную версию родной планеты: все вокруг знакомо, но слегка нелепо.
Когда Гарри вернулся в отделение больницы, персонал понял, что он достаточно хорошо себя ведет и ему можно выдать ночной пропуск. Гарри взял его и провел ночь в своей постели (простые человеческие радости) вместе с женой. Опять же, в тот момент он мог уехать из больницы и больше никогда в нее не вернуться, но Гарри считал, что должен пройти этот путь до конца.
– Тогда бы мне казалось, что я оттуда трусливо сбежал, – говорит он.
Видимо, все думали, что Гарри уже достаточно привык к пропускам. Его пребывание в больнице уже приближалось к средней продолжительности – три недели. Настала пора возвращаться к обычной жизни. На этот раз Гарри ничего не требовал – врачи одобрили выписку через два дня после его домашней ночевки. Насколько он помнил, во время заключительной беседы диагностированная шизофрения даже не обсуждалась. Вместо этого сотрудники больницы расспрашивали его об условиях проживания, о возвращении к учебе или работе. Они попросили составить список людей, которые смогут ему помочь, если снова что-то случится. Он заверил, что окружающие окажут ему надлежащую поддержку. Лекарства не обсуждались, хотя врачи и предлагали последующий курс лечения. Казалось, задача больницы была не только в том, чтобы выписать Гарри, но и в том, чтобы он и в дальнейшем чувствовал себя хорошо.