Эти цифры также непропорционально влияют на цветных, которые «в целом чаще страдают от неравенства в лечении психических заболеваний. Это приводит к тому, что они с большей вероятностью попадают в руки уголовного правосудия», – говорит доктор Тиффани Таунсенд, старший директор Управления по делам этнических меньшинств Американской психологической ассоциации.
По последним на данный момент подсчетам 2014 года, за решеткой живут в 10 раз больше людей с серьезными психическими заболеваниями, чем в психиатрических больницах. Больше всего их в тюрьмах округа Лос-Анджелес, нью-йоркского острова Райкерс и округа Кук, в Чикаго, которые по многим аспектам можно де-факто назвать психушками. Как человек, который знает, что такое сойти с ума, могу сказать, что ужаснее тюрьмы может быть только гроб.
«Многих людей с серьезными психическими заболеваниями, которых мы видим сегодня в местах лишения свободы, можно было бы с тем же успехом госпитализировать в психиатрическое отделение, если бы там было место. Это особенно актуально для лиц, совершивших мелкие преступления», – говорит психиатр Южно-Калифорнийского университета Ричард Лэм. Большую часть своей полувековой карьеры он провел, изучая и описывая эти проблемы.
«В 1970-х годах американцы с шизофренией жили лучше, чем сейчас. И все мы в Соединенных Штатах действительно несем за это ответственность».
Таково современное состояние американской системы охраны психического здоровья – последствия деинституционализации, также известной как трансинституционализация (то есть перемещение психически больных людей из психиатрических больниц в тюрьмы), а кто-то даже говорит о криминализации психических заболеваний. Независимо от конкретного термина эксперты сходятся во мнении, что нынешнее положение вещей представляет собой балаган.
«Кризис, который нельзя было представить в темные времена лоботомии и генетических опытов» (Рон Пауэрс, «Никому нет дела до сумасшедших»[81]); «Одна из величайших социальных катастроф нашего времени» (Эдвард Шортер, «История психиатрии»[82]); «Жестокая путаница, ужасно проведенная реформа» («New York Times»).
Хотя некоторые связывают такие высокие показатели с тем, что в Америке в принципе больше всего в мире заключенных, и с такими практиками, как обязательный минимальный приговор[83] и законы трех преступлений[84], ясно, что какой бы ни была причина, последствия губительны. «За решетками американских тюрем и следственных изоляторов существует теневая система охраны психического здоровья», – пишет специалист по врачебной этике Пенсильванского университета Доминик Систи. Люди с серьезными психическими расстройствами менее склонны к внесению залога и проводят в тюрьме больше времени. В закрывающейся сейчас тюрьме острова Райкерс среднее время пребывания психически больных составляло 215 дней – в 5 раз больше, чем среднестатистического заключенного. Сейчас тюрьмы используются для содержания людей так же, как психлечебницы во времена Нелли Блай. Американский союз защиты гражданских свобод (АСЗГС) подал иск департаменту социального обеспечения штата Пенсильвания от имени сотни людей, признанных судом недееспособными. Проблема заключалась в том, что из-за нехватки койко-мест их оставили в тюрьмах. Например, в округе Делавэр, где некогда жил Розенхан, психически больной человек не был способен предстать перед судом и томился в тюрьме 1017 дней. Главный истец по делу – «J. H.», бездомный мужчина, который провел 340 дней в филадельфийском следственном изоляторе в ожидании свободного места в государственной больнице Норристауна за кражу трех пирожных[85]. Там «J. H.» мог запросто стать жертвой нападения и сексуального насилия – и все потому, что он был слишком болен, чтобы обратиться в суд. В марте 2019 года АСЗГС вновь подал в суд на департамент социального обеспечения после того, как они «не смогли предоставить соответствующие конституции результаты, так как некоторые пациенты оставались в тюрьмах на несколько месяцев».
Деперсонализация, о которой много писал Розенхан, – это ключевая часть тюремной жизни. Заключенным выдают спецодежду, к ним обращаются по номерам, у них нет даже самого минимального личного пространства, и им запрещено иметь много вещей. Это место, где самая ценная валюта – это демонстрация силы и где психически больные по умолчанию рассматриваются как «слабые». Тюрьма – это место «деградационных церемоний» и «ритуалов унижения». Это вовсе не целительная среда, а, напротив, карательное учреждение, лишающее свободы.
В Аризоне мужчины «часто голые и покрытые грязью. Полы в камерах завалены коробками с прогорклым молоком и контейнерами из-под еды. Унитазы забиты и переполнены отходами», – описывает юрист АСЗГС Эрик Балабан свой визит в штрафной изолятор тюрьмы округа Марикопа в городе Финикс в 2018 году. В 2017 году в женской тюрьме калифорнийского города Чино заключенной пациентке Х не давали лекарства, несмотря на то что она была записана как «психотик». После игнорирования ее многочасовых криков из камеры она вырвала и проглотила свой глаз. Во Флориде Даррена Рейни тюремные надзиратели насильно отправили в «специальный» душ. Температура воды доходила до 160 градусов и сдирала кожу лоскутами. Это его убило. В Миссисипи, в «настоящей адской бездне XIX века», психически здоровые заключенные продают крыс психически больным как питомцев. В том же самом месте в рапортах об одном мужчине три дня говорилось, что он в полном порядке, после того, как умер от сердечного приступа. А вблизи Кремниевой долины некий Майкл Тайри, ожидавший места в программе стационарной реабилитации, кричал «Помогите! Помогите! Прошу, хватит!», пока тюремные надзиратели избивали его до смерти.
Все это напоминает мне о «Приютах» Ирвинга Гофмана – одном из главных текстов, вдохновивших Розенхана на его исследование. Гофман был социологом, работавшим под прикрытием в больнице Святой Елизаветы и утверждавшим, что там он увидел «тотальную институцию», ничем не отличающуюся от тюрьмы. Он приводил такие примеры: смешение работы, игры и сна; дистанция между персоналом и «заключенными»; утрата имени и личных вещей. Помните Филипа Пинеля, которому приписывают введение понятия морального лечения? В 1817 году его последователь Жан-Этьен Доминик Эскироль описал условия, которые привели к этому просветлению: «Я видел их, покрытых лохмотьями, на соломе, которая служит для них единственной защитой от сырости каменного пола. Я видел их грубое кормление, нехватку воздуха, чтобы дышать, воды, чтобы утолить жажду, невозможность удовлетворить самые основные потребности. Я видел их отданными на произвол настоящих тюремщиков, в узких кельях, в зловонии, прикованных к стенам подвалов, где постеснялись бы держать хищных животных».
Сегодня все еще хуже. Мы даже не притворяемся, что помещаем больных людей в неприличные места.
«Это правда, больницы почти исчезли, – писала в 2018 году Алиса Рот в своей книге “Невменяемость”. – Но все остальное никуда не делось: ни жестокость, ни грязь, ни плохая еда, ни зверства. Ни, что куда важнее, множество людей с психическими заболеваниями, которые часто находятся вне поля зрения, и плохое обращение с ними незаметно для обычных американцев. Единственная действительная разница между нашим временем и временами Кена Кизи в том, что сейчас жестокое обращение с психически больными людьми переместилось в тюрьмы».
А еще во многих тюрьмах есть терапия, или фарс, который часто за нее выдают. Лечение редкое и обычно опирающееся на медикаменты. Когда же происходит настоящая терапия, например, в Аризоне или Пенсильвании, врачи и социальные работники общаются с пациентами через металические планки закрытых дверей камеры, а в одном возмутительном случае больным и вовсе раздавали книжки-раскраски, писала Рот.
«Заключенные испытывают огромное напряжение и постоянную боль, но им не советуют думать об этом. Их открыто побуждают не думать и не говорить, потому что это никому не интересно», – говорит психолог Крейг Хейни, изучающий последствия тюремного заключения, которого вы можете помнить как стэнфордского аспиранта, отказавшегося от приглашения Дэвида Розенхана принять участие в его эксперименте.
Культура недоверия следует в обоих направлениях. В первый день своей стажировки в тюрьме штата Аризона медицинский работник Анжела Фишер, которая позже даст показания как осведомитель, услышала от сотрудника департамента исполнения наказаний такую шутку.
«Как понять, что пациент врет? – спросил он ее. Не дожидаясь ответа, он продолжил: – У него губы шевелятся!»
Многие охранники сталкиваются с реальными или вымышленными угрозами симуляции или притворства заключенных из-за того, что те хотят выбраться из обычного для них плохого положения или чувствуют, что могут попробовать облегчить свои условия. Хотя симулирование действительно случается, директор Национального тюремного проекта АСЗГС Дэвид Фати говорит, что это не такое распространенное явление, как принято считать. Чаще всего дело в ошибочных диагнозах и халатном подходе: «Я имею в виду людей, в анамнезе которых задокументированы психические заболевания, диагностированные, когда им было девять лет; они попадают в тюрьму и оказываются не психически больными, а просто плохими людьми».
Крейг Хейни согласен с этим и добавляет, что нет никакого реального стимула лгать и надувать систему: «А в чем вторичная выгода[86]? Вторичная выгода в том, что их выводят из одной убогой камеры и сажают в другую, которая обычно еще хуже. Если его помещают в камеру для предотвращения самоубийства, он попадает в абсолютно голую комнату, где из предметов может быть только антисуицидальный костюм, а иногда не оставляют и никакой одежды вообще». Это напомнило мне о второй части исследования Розенхана, где он пообещал, что направит в больницу псевдопациентов, но так и не сделал этого. Врачи были готовы увидеть псевдопациентов повсюду – точно так же нынешние тюремные охранники обучены везде видеть симулянтов.