У доктора Торри, психиатра, предупредившего меня, что сегодня все еще хуже, чем во времена Розенхана, есть некоторые решения. Основанный им Центр пропаганды терапии выступает за добавление койко-мест по всем направлениям – и в государственных больницах, и в судебно-медицинских учреждениях; также он предлагает вытащить людей из тюрем и как можно скорее начать их правильное лечение. Последователь Торри, адвокат, писатель и исполнительный директор Организации по охране психического здоровья ДиДжей Джаффе, называющий себя «предупредителем о срабатывании триггеров», предлагает ввести в строй больше судов, рассматривающих дела, связанные с душевнобольными, судьи которых смогут переводить людей с психическими заболеваниями в надлежащие учреждения, прежде чем их проглотит тюремная система. Также он поддерживает использование групп реагирования на кризисные ситуации, состоящих из сотрудников правоохранительных органов и психиатров, обученных выявлять и вести дела людей с серьезными психическими заболеваниями. С другой стороны, Джаффе много писал о необходимости применения законной силы, чтобы заставить людей принимать лекарства. Он называет это вспомогательным амбулаторным лечением, ссылаясь на то, что многие люди с серьезными психическими заболеваниями не знают, что они больны (симптом, называемый анозогнозией), и на необходимость реформы гражданской ответственности, чтобы больше людей могли быть насильно госпитализированы, прежде чем случится трагедия. Они с Торри объясняют это так: подавляющее большинство людей с серьезными психическими заболеваниями не более жестоки, чем люди без психических заболеваний; согласно исследованиям, более жестока небольшая группа людей, которая, как правило, не получает лечения. Тем, кто считает, что эта политика ущемляет гражданские свободы граждан, Джаффе отвечает: «Быть психопатом – это не выражение свободы воли. Это неспособность ее проявить». (Я согласна, что у меня не было ни капельки собственной воли, когда я была психически больна, но должна признать, что мне трудно связать эту точку зрения с остальным моим опытом и моими ошибочными диагнозами, особенно когда я думаю о том, сколько психиатров, возможно, не заслуживают власти, необходимой для претворения этой идеи в жизнь.)
Мы даже не притворяемся, что помещаем больных людей в неприличные места.
Смирившись с жестокой действительностью, некоторые тюрьмы и изоляторы ввели изменения, подчеркивающие их истинную роль как медицинских учреждений охраны психического здоровья. Во главе этого нелегкого дела встал шериф чикагской тюрьмы округа Кук Том Дарт, треть из 7500 заключенных которой страдают психическими заболеваниями. «Что ж, раз все идет к тому, что мы будем крупнейшими представителями услуг психиатрической помощи, то мы станем лучшими в этой области! – заявил он в 2017 году в телешоу “60 минут”. – Пока они здесь, мы будем относиться к ним как к пациентам». Тюрьма округа Кук обеспечивает медикаметозное лечение, групповую терапию и индивидуальные приемы у психиатра. Шестьдесят процентов персонала имеет высший уровень психиатрической подготовки, а тюремный надзиратель – психолог.
Но чтобы осуществить реальные перемены, понадобятся деньги. Без должного распределения средств мы наказываем людей трижды: отказываем в финансировании тем, кто может им помочь, арестовываем, когда их поведение выходит из-под контроля, а затем бросаем на произвол судьбы, когда они снова возвращаются в общество. Эта система не работает, а больных людей по-прежнему игнорируют и забывают.
«Быть психопатом – это не выражение свободы воли. Это неспособность ее проявить».
«Если бы я сказал вам, что речь идет о раке или болезни сердца, вы бы воскликнули «Ни в коем случае!», ведь мы не собираемся отправлять в тюрьму человека, у которого только что обнаружили рак поджелудочной железы, только из-за того, что для его размещения и лечения в больнице нет места, – говорит доктор Томас Инсель, бывший глава НАПЗ. – Но именно с такой ситуацией мы и сталкиваемся».
25Обух
Мне посоветовали позвонить профессору психологии и социальному конструкционисту Кеннету Гергену из Суортмор-колледжа – коллеге и близкому другу Розенхана. Я рассказала все, что знаю об исследовании, о роли Розенхана и о том, что не могу свести концы с концами.
Наконец он меня перебил:
– [Розенхан] сразу очаровывал всех, с кем лично встречался и говорил. У него был приятный, глубокий голос, и у него был личный подход к каждому собеседнику. Он умел налаживать связи. То есть он знал людей, которые знали других людей, и умел этим пользоваться. Он был превосходным лектором. Это был удивительный человек. Но… кое-кто на нашей кафедре, но не я, у нас с ним были хорошие отношения… а вот они бы сказали, что он пустобрех. – И вдруг словно обухом по голове: – Если вы нашли [всего] один-два примера того, что действительно происходило так, как сказано в статье, можете смело считать, что все остальное выдумано.
Я положила трубку и некоторое время неподвижно сидела, вдумываясь в его слова. Стоит ли верить этому откровению Кеннета Гергена? Преувеличение результатов и изменение данных ради того, чтобы они соответствовали его выводам, – это уже довльно тревожно, но выдумывать людей целиком? Это же немыслимо.
Или нет?
Все люди, с которыми я общалась, постоянно вспоминали об одной девушке (с красивыми волосами, всегда добавляли они), работавшей ассистенткой Розенхана во время исследования, сначала как студентка Суортмора, а затем в Стэнфорде. Если у кого-то и есть ответы, сказали мне, они могут быть только у нее. К счастью, Билл помнил, что ее зовут Нэнси. Рассчитав год, в котором она окончила университет, я отыскала альбом с фотографиями выпускников Суортмора на Flicker, и там, среди гуляк средних лет, нашла фотографию изумительной женщины с длинными седыми волосами. Она смотрела прямо в камеру, ее глаза улыбались, но губы застыли, будто она заигрывала. Там же было указано ее имя – Нэнси Хорн.
За несколько следующих месяцев я говорила с Нэнси Хорн четыре раза. Мы обсуждали ее работу терапевта, сочетающую множество подходов к лечению. Ее сына, страдающего от серьезного психического заболевания, из-за которого он много бродяжничал и лежал в больнице. Она развлекала меня своими студенческими историями из Суортмора, где изучала психологию, играла в волейбол и познакомилась с «очаровательным, остроумным и невероятно сообразительным» профессором Дэвидом Розенханом. Она помогала ему в исследовании альтруизма, загоняла детей в трейлер для тестирования и подстраивала игру в боулинг так, чтобы каждый ребенок выиграл или проиграл. Она заняла несколько ролей в его жизни: администатор, преподаватель (иногда помогала ему на занятиях), исследователь и друг.
– Мне кажется, он всегда помогал людям почувствовать себя особенными, – говорит Нэнси.
В последние годы его жизни они уже не общались. О его смерти она узнала то ли из газеты, то ли из объявления в научном журнале – точно не помнит. Но она никогда не переставала думать о нем.
– Я часто о нем вспоминаю… Думаю, именно Розенхан стал для меня образцом психолога, по-настоящему великого психолога. И Розенхан был великим благодаря начитанности, мудрости и полному отсутствию эгоизма. Розенхан был умен, открыт идеям, он искренне заботился о людях, из-за чего я и занимаюсь психологией.
И к истинной причине моего звонка: к псевдопациентам.
Она вспомнила, что работала в Стэнфорде с двумя аспирантами, Биллом Андервудом и Гарри Ландо – была их связным. Именно ей звонил Гарри из телефона-автомата, и ей же он пересказывал свою медицинскую карту. Также Нэнси рассказала, что навещала их обоих в больницах.
– Розенхан объяснял вам, на что обращать внимание? Замечать определенные…
– Нет.
– Он просто доверил вам…
Я замолчала и вспомнила себя, когда оканчивала колледж. Тогда я бы ни за что не смогла уследить за чьим-то психическим здоровьем. (Да и сейчас не смогла бы.) Мудрая не по годам Нэнси изобрела метод, позволяющий проверять псевдопациентов на наличие признаков расстройств. Она обращала внимание на особенности речи, интересовалась, как они проводили время, расспрашивала о лекарствах, следила за эмоциями.
– Всего было пятьдесят пунктов, – сказала она. – Безумные времена требуют безумных решений. Нужно было убедиться, что за это время ни у кого не поедет крыша.
Несмотря на зрелость Нэнси, важно, что Розенхан возложил огромную ответственность на плечи ассистентки. Это было по меньшей мере непрофессионально. Забудьте об огрехах статьи: даже если бы данные эксперимента были безупречны, экспертный совет института, который следит за тем, чтобы научное исследование защищало «права и благосостояние предмета исследования», ни за что бы не одобрил его сегодня. Оно бы представляло слишком большую опастность его участникам, пациентам больниц и в определенной степени помощнице исследователя.
Но что насчет шести других псевдопациентов – Карла Вендта, Марты Котс, супругов Бизли и Лоры Мартин?
Ничего. Несмотря на их близость, Розенхан сохранил персональные данные всех участников исследования, кроме двоих. Я передала Нэнси всю информацию, которую мне удалось собрать из рукописей Розенхана. Я рассказала ей о Саре Бизли, псевдопациентке № 3, которая чуть не приняла лекарство, чтобы заглушить тревогу, и о педиатре Роберте Мартине, псевдопациенте № 6 с развившейся пищевой паранойей.
– Он думал, что еда отравлена? Это нехорошо.
– Да. И если бы вы это услышали, то наверняка бы сказали, что пора его оттуда вытаскивать, да?
– Вы шутите? Господи, он вышел бы в ту же секунду. Это просто нелепо. Ох, как бы я расстроилась, услышав это тогда, – сказала она.
Когда я описала художницу Лору Мартин, пациентку № 5, она спросила:
– Это та девушка из Честнат Лодж?
– Честнат Лодж?
Прослушивая запись, я слышу, как изменился мой голос. Наконец у меня появилась зацепка, опровергающая предположение Кеннета Гергена, что участники исследования были выдуманы. Честнат Лодж был известной частной психиатрической клиникой под Вашингтоном, где «эксцентричная» столичная элита стильно доживала свою жизнь. Джоанн Гринберг написала свой роман