«Я никогда не обещала тебе сад из роз» по опыту своей госпитализации в эту больницу на лечение к знаменитому штатному психотерапевту Фриде Фромм-Райхман. Роман «Лилит» – история отношений между пациенткой и санитаром, написанная бывшим сотрудником больницы. Оба произведения стали бестселлерами и были экранизированы. Как я выяснила, по Честнат Лодж проходила линия фронта между мозгом и разумом – здесь догорал последний огонь психоанализа.
Честнат Лодж был основан на той идее, что богачи должны жить в психлечебницах в достоинстве и в безопасности. Истинной конечной целью не было «лечение» само по себе – вместо этого пациенты проводили годы (а то и всю жизнь) на ухоженной территории, играли в теннис, посещали арт-терапию и, само собой, ежедневные беседы с психиатром. Больница не занималась отвратительными процедурами, которыми пестрели другие почтенные психиатрические учреждения: никаких лоботомий, инсулинокоматозной терапии и электрошоков – даже лекарства не назначали. Затем пришел страдающий от депрессии доктор Рэй Ошерофф, 41-летний специалист по почкам, в 1979 году госпитализированный в Честнат Лодж с диагнозом «нарциссизм, уходящий корнями в отношения с матерью». В Лодже к нему почти год применяли «атакующую» и «регрессивную» терапии, которые лишь ухудшили его состояние, он похудел на 20 килограммов и бродил по восемнадцать часов в день. После этого родители Ошероффа перевели его в традиционную психиатрическую больницу, где ему диагностировали депрессию, лечили антидепрессантами и выписали через девять недель. Ошерофф обвинил Честнат Лодж в халатности (вопрос урегулировали во внесудебном порядке, говорят, речь идет о шестизначной сумме) – и этот случай доказал еще лучше, чем сам Ошерофф, что «психиатрия стала домом разделенным[87], – как писала доктор Шэрон Пакер в запоздалом некрологе Ошероффа в 2013 году. – Священные стены психоанализa рушились».
Зная эту историю, сложно поверить, как мало Честнат Лодж оставил после себя. Лучшие годы Лоджа закончились без фанфар, когда в 2001 году учреждение подало заявление о банкротстве. Имущество продали застройщикам элитных кондоминиумов. А затем 13 июля 2009 года лай «злой собаки» предупредил всех вокруг, что историческое здание объяло пламя. Все было утрачено. От Честнат Лодж ничего не осталось.
Но среди бывших сотрудников больницы есть и те, кто хранит живую память об этом месте. Один психолог, которая тоже работает в Национальном институте психического здоровья, привезла на нашу первую встречу альбом с фотографиями больницы того времени. Многие ли хранят фотографии со старой работы, особенно из психиатрической больницы?
– Вот летняя фотография. Видите? Двор замечательный, – сказала она, указывая на каштаны. Она показала мне тренажерный зал, бассейн, вспоминала, как свадьба бродила среди деревьев в поисках места для идеального совместного фото, не понимая, что они ходили по территории психиатрической больницы. Психолог с гордостью прогоняла их, осознавая, что для других все вокруг было так же красиво и умиротворенно, как и для нее.
– Пожалуйста, будьте благосклоны к Честнат Лоджу, – сказала она. – Я его обожала.
Я рассказала ей о своей миссии – об эксперименте Розенхана, о поиске участников и о вероятности, что кто-то из них мог проникнуть в Лодж. Психолог ничего не слышала об исследовании в Честнат Лодже, но призналась, что это было задолго до того времени, когда она там работала. К счастью для меня, когда еще не сгоревшую, но уже обанкротившуюся больницу закрыли и разобрали на части, ей удалось спасти металлический шкаф с картотекой, в котором хранились записи пациентов – каталожные карточки с информацией о каждом, поступавшем в Лодж с его основания: длительность пребывания, диагноз, дата поступления и выписки – документы, которые бы выбросили без ее вмешательства. Я была в восторге: этого было более чем достаточно, чтобы найти мою псевдопациентку. Она согласилась посмотреть, подходит ли кто-то под описание художницы и продолжительность ее пребывания, хотя и отказалась от моего предложения помочь покопаться в бумагах, сославшись на законы о защите персональных данных пациентов.
Она делала по-своему, а я – по-своему.
Если в Честнат Лодже записывали пациентов, я смогу найти Лору Мартин, псевдопациентку № 5, и у меня появится надежда на благоприятный исход всего предприятия. Была одна зацепка: в 1971 году Розенхан на шесть дней приезжал в Вашингтон – прямо в разгар исследования, и, возможно, в это же время Лора Мартин, единственная из всех псевдопациентов попала в частную больницу. Так что вполне вероятно, что в тот раз он посещал Честнат Лодж.
Я вернулась к рукописи Розенхана, чтобы изучить отрывки о Лоре, знаменитой художнице-абстракционистке, которая провела в больнице пятьдесят два дня и была единственной пациенткой с диагностированной маниакальной депрессией. Я перечитала главу неопубликованной книги, в которой говорилось о том, как Розенхана вызвали в больницу Лоры для консультации по «интересному делу», где он обнаружил, что это его собственная псевдопациентка.
Розенхан сделал подробные заметки по ее делу, цитируя психиатра Лоры, который использовал витиеватые термины, чтобы поставить диагноз на основании ее картин.
– Это слабо, – сказал доктор, изучив одну из шести работ, написанных ею в больнице.
Несмотря на это грубое ошибочное суждение, Лора воспользовалась возможностью поработать над собой, и, по словам Розенхана, в ней проявлялись черты женщины и художника. Розенхан писал, что она беспокоилась о муже-педиатре, боялась, что он раньше времени загонит себя в могилу (это Боб, зациклившийся на еде, будучи псевдопациентом), переживала за младшего из двух сыновей, Джеффри, который начал экспериментировать с марихуаной; о своих проблемах с оттачиванием мастерства и поддержанием своего творчества.
Затем я опросила десятки людей, знавших Розенхана, о том, дружил ли он когда-нибудь с какой-нибудь знаменитой художницей, но никто точно не знал. Я составила списки известных абстракционисток того времени и обзвонила искусствоведов. Они назвали несколько имен: Энн Трутт, Джоан Митчелл, Мэри Абботт, Элен Франкенталер, – но все не то. Национальный музей женского искусства в Вашингтоне прислал мне список книг. Ложноположительный результат. Мать одного из студентов Розенхана в Суортморе была довольно знаменитой скульпторшей. Дохлый номер. Я написала Джудит У. Годвин, нью-йоркской абстракционистке, чьи работы представлены в Метрополитен-музее. Ее ответное письмо было вежливым, но твердым: «Я не принимала участия в исследовании. Удачи в поисках».
Прослушивая запись, я слышу, как изменился мой голос. Наконец у меня появилась зацепка.
И тут – удар.
Грейс Хартиган родилась в Ньюарке в 1922 году и умерла в 2008-м. Она начинала свою карьеру чертежницей на авиазаводе. Не обладая профильным образованием, она начала воссоздавать старых мастеров. В 1960-х она стала включать образы популярной культуры в свои красочные работы – раннюю версию стиля поп-арт.
– Я не выбирала живопись, – говорила она. – Это она выбрала меня. У меня не было никакого таланта – это был дар.
Грейс была замужем четыре раза. Первого мужа звали Бобом. Динь-динь-динь! Только вот вопрос: первый муж ушел из ее жизни в 1940-х. Не такой уж и динь-динь-динь. Вот тут, думала я, настал момент триумфа: четвертый муж, доктор Уинстон Прайс, коллекционер произведений искусства, за которого она вышла замуж в 1960-м, был известным эпидемиологом из университета Джона Хопкинса, одержимым поисками лекарства от простуды. Ради этого он был готов на все – даже заразил себя экспериментальной вакциной от вирусного энцефалита, которая наградила его менингитом, из-за которого его здоровье ухудшалось следующие десять лет до его смерти в 1981 году.
Может, эти двое и были супругами Мартин? Уинстон Прайс рисковал жизнью ради работы, поэтому отправить его в психиатрическую больницу было бы несложно. Грейс, боровшаяся со своими демонами, среди которых был и алкоголизм, имела свой корыстный интерес к изучению безумия и его связи с творчеством. Мне и биографу Грейс, Кэти Кертис, это показалось правдоподобным. Она добавила, что у сына Грейс Хартинган – Джеффри (согласно заметкам Розенхана, так же звали сына Лоры) всю жизнь были проблемы с наркотиками. Лора тоже переживала за своего сына Джеффри, который курил марихуану. Но Кэти усмирила мою самонадеянность.
– В нежном двенадцатилетнем возрасте [Грейс Хартиган] отправила его к отцу в Калифорнию. Всю свою жизнь она очень мало уделяла внимания сыну, – сказала Кэти. – Грейс говорила всем, что ненавидит его.
«С другой стороны, – добавила она в электронном письме, – если бы мне пришлось оценить возможность участия Хартиган в эксперименте, я бы остановилась на 80 %».
Восемьдесят процентов. Мне этого хватит. Да, у Грейс был только один ребенок, а не два, и, вероятно, она не слишком о нем заботилась, чтобы так о нем беспокоиться, но это мог преувеличить или неправильно понять сам Розенхан. Кэти посоветовала связаться с Рексом Стивенсом, давним помощником Грейс, который работал с ней двадцать пять лет.
«Это не Грейс». Рекс Стивенс произнес это так уверенно, будто толкнул меня. Сроки не те, сказал он. Описание ее картин было неверным. Отношения с искусством, мужем и сыном – все неправильно. Но как думаете, что, по его мнению, самое ужасное? Она бы все рассказала Рексу.
Ради этого он был готов на все – даже заразил себя экспериментальной вакциной от вирусного энцефалита, которая наградила его менингитом
– Я знаю о ней все, – сказал он.
Я восприняла этот ответ как личную обиду. Наверняка я повела бы себя так же, услышав, что кто-то из моих давних знакомых скрывает нечто столь важное. Я связалась с исследователем архива Грейс в Сиракузском университете, где содержалось восемь погонных метров писем, записных книжек и дневников большей части ее карьеры. Но он не смог найти ни одного ее письма Дэвиду Розенхану или ей от него. Шансы на то, что Грейс Хартиган была моей Лорой Мартин, стремительно падали.