Когда мы вышли из Skype, Вивиан отправила мне письмо. Она была взволнована немногим меньше меня. «Я поняла, что Мори – ваш человек. Понятия не имею, почему я сомневалась в этом».
Я поставила на стол кофе, открыла картотеку, заполненную копиями документов Флоренс, и продолжила поиски. Я была уверена, что уже где-то видела имя Мори Лейбовица, но никак не могла вспомнить где. Но наконец я поняла. В том же самом наброске книги, прямо рядом с Цинциннати, которая (ошибочно) привела меня к Мэри, Розенхан написал слово: Лейбович.
Он имел в виду Лейбовиц?
Это все объясняло. У них не только был общий друг, но и Розенхан, как я выяснила, в ноябре 1970 года написал Лейбовицу рекомендательное письмо. Значит, у них были и рабочие отношения. Не могло же это быть случайным совпадением, правда?
Мориса («Мори») Лейбовица было не так уж трудно разыскать. Google выдал блестящий некролог «New York Times», опубликованный в год смерти Перри. Мори – крупная фигура в мире искусства Нью-Йорка; он был вице-председателем и президентом нью-йоркской галереи «Кнодлер» (переставшей существовать из-за судебных исков о мошенничестве еще задолго до смерти Лейбовица). Жители Нью-Йорка регулярно проходят мимо памятника Гертруде Стайн работы Джо Дэвидсона в Брайант-парке, на которую Мори пожертвовал городу деньги.
С появлением Мори Лейбовица появилась теория о том, как в исследование оказалась вовлечена известная художница – псевдопациентка № 5, Лора Мартин из Честнат Лодж. Мори Лейбовиц был человеком, глубоко погруженным в мир искусства. Он вполне мог стать связующим звеном между Розенханом и Лорой.
У Лейбовица остались трое сыновей, бывшая жена и возлюбленная. Из всех его детей самой легкой добычей был доктор Джош Лейбовиц, специалист по наркозависимости из Портленда, унаследовавший от отца интерес к разуму. Я оставила сообщение в его офисе и стала ждать.
На следующий день раздался телефонный звонок, и меня поприветствовал мужчина с протяжным южнокалифорнийским говором.
– У меня есть основания полагать, что ваш отец был одним из псевдопациентов [Розенхана], одним из добровольцев. Вы знаете что-то об этом? – спросила я доктора Лейбовица.
– Правда? – спросил он.
– Да.
Я почувствовала, как сердце подпрыгнуло к горлу. Несколько секунд он не говорил ни слова.
– Нет, – твердо ответил доктор Лейбовиц. – Я не думаю, что это так.
Я вздохнула. Следующие двадцать минут я пыталась изложить ему свою точку зрения, но доктор Лейбовиц с ней не соглашался. Мори был слишком стар, чтобы быть Карлом. Мори было пятьдесят два, а Розенхан в разных бумагах описывал его в возрасте от тридцати восьми до сорока восьми, хотя на самом деле разве мы еще можем доверять описаниям Розенхана? Также было доподлинно известно, что Мори страдал клаустрофобией и никогда бы не позволил госпитализировать себя в психиатрическую больницу. И наконец, во время проведения исследования вся семья была в Цюрихе.
– Мне жаль вас расстраивать, – сказал он. – Но это не мой отец.
Но это был он. Должен быть он. Я продолжала настаивать, задав деликатный вопрос:
– А что, если вы знали отца не так хорошо, как вам этого хотелось?
– Должен сказать, мой отец был не из тех, кто хранит секреты. Мы были очень близки, так что я сомневаюсь, что он бы скрыл что-то подобное. Поймите, я знал каждую деталь его жизни, – сказал доктор Лейбовиц. – Мой отец написал бы об этом книгу. Он бы не смог молчать.
Но почему, продолжала я, фамилия Лейбовиц, хоть и неверно написанная, оказалась в записях Розенхана? Я была словно ищейка, идущая по следу, и ничего из того, что он мог сказать или сделать, не могло меня остановить. Я попросила его поговорить с матерью – она бы заметила, что муж отсутствовал не меньше шестидесяти дней (еще одна проблема с Карлом: в некоторых бумагах Розенхана говорилось, что он провел в больнице шестьдесят дней за три госпитализации, в то время как в других говорилось, что семьдесят шесть дней за четыре госпитализации), так что я решила, что ее голос должен стать решающим. Он пообещал перезвонить с ответом, но отказал мне в просьбе поговорить с ней напрямую, вежливо попросив меня не тратить оставшиеся минуты его престарелой матери на Земле.
Тогда я изо всех сил цеплялась за надежду, что все сложится, как член культа Судного дня цепляется за свою веру в близость конца света, даже если каждое утро восходит солнце.
Еще одна неудача произошла на той же неделе. На этот раз в виде сообщения от психолога Честнат Лоджа, которая закончила просматривать дела пациентов.
«В конце 60-х и начале 70-х годов не госпитализировали никого с именем или инициалами [Лоры Мартин]». Хуже того, ни один человек с 1968 по 1973 год не пребывал в больнице всего пятьдесят два дня. Даже в 1980-е годы средний срок пребывания составлял пятнадцать месяцев. «Совершенно невозможно, чтобы эта пациентка и ее картины провели здесь [пятидесятидвухдневную] госпитализацию», – писала она. Чтобы заслужить конференцию по своему делу, пациенту нужно было пробыть в Честнат Лодже гораздо дольше. Врачи не чувствовали, что достаточно знают своих пациентов, чтобы подготовить исследование о них за пять недель. Но Нэнси Хорн вспомнила, что кто-то такой все же был. Неужели она ошиблась, или Розенхан солгал и об этом?
Пока я приходила в себя от этих новостей, пришло письмо доктора Лейбовица: «Я поговорил с мамой, и она абсолютно уверена, что отец никогда не принимал участия в подобных исследованиях. Ей 86 лет, и она очень замкнутый человек. Она больше не хочет это обсуждать. Желаю вам удачи в поисках. Сообщите, если когда-нибудь узнаете, кем был этот человек».
Почему все мои зацепки ведут в никуда? Почему Розенхан так запутал путь к этим псевдопациентам? Что он хотел защитить? Я чувствовала себя преданной человеком, которого никогда не встречала. Неужели я впустую тратила время, гоняясь за призраками вымышленной вселенной?
Я снова вернулась к делу Лоры Мартин, но на этот раз с яростным и скептическим взглядом. Я еще раз изучила описанную в неопубликованной книге Розенхана конференцию по делу пациента, на которой психиатр Лоры использовал картины для раскрытия основных симптомов ее психического заболевания. Розенхан прямо цитировал: «Верхняя часть картины – это желание пациента. Не в состоянии справиться с идущими изнутри импульсами, она жаждет успокоения. И, возможно, в лучшие моменты она способна его достичь. Но обычно ей это непросто. С одной стороны, ей не хватает самоконтроля, а с другой, эти импульсы слишком сильны. Искомого ей успокоения, олицетворяющего сразу и умиротворение, и полный контроль над импульсами, просто невозможно достичь. В хорошие дни она может достичь спокойствия, за которым следуют депрессия и утрата контроля».
И прочая психоболтовня. Доктор объяснил четыре следующие картины и дошел до шестой – последней. «Нижняя часть картины менее интенсивная… Цвета здесь лучше вписываются… Импульсивная жизнь миссис Мартин лучше вписывается…» Толстая линия, разделяющая части картины, становится для врача доказательством того, что состояние Лоры улучшилось под его бдительным заботливым оком.
Зная, как сильно Розенхан мог все приукрасить, эта ситуация показалась мне очевидной – слишком хорошо вписывалась эта сцена. Даже интерпретация картин с точки зрения психоанализа выглядела банально, практически карикатура с курящим трубку аналитиком в журнале «New Yorker». Затем следует крайне маловероятное совпадение, что Розенхан лично консультировал ее случай – он не был клиническим психологом, не работал с пациентами со времен получения степени, так зачем же кому-то в Вашингтоне звонить ему, чтобы Розенхан осмотрел одного из своих пациентов? А еще интересно, как ему удалось оплатить все эти госпитализации. В личных письмах он писал, что сам финансирует их (чтобы избежать мошенничества со страховкой и других возможных противоправных действий). Пятьдесят два дня в одной из самых шикарных больниц страны уже тогда стоили бы целое состояние. Откуда у него такие деньги?
Почему все мои зацепки ведут в никуда? Почему Розенхан так запутал путь к этим псевдопациентам? Что он хотел защитить?
Может быть, Кеннет Герген все же прав. Хоть что-то из этого всего вообще происходило?
26Эпидемия
Теперь вопрос в другом: неужели Розенхан намеренно изобретал псевдопациентов, чтобы увеличить свое «к» (количество испытуемых в данных) и достоверность выводов? Преувеличение симптомов сошло ему с рук и придало смелости, чтобы пойти сразу на десять шагов вперед и выдумать псевдопациентов? Неужели он не успевал закончить книгу и отчаянно заполнял пустые страницы? Эта замысловатая уловка больше не казалась мне такой невероятной: были письма Мерри Питерсон и дневники студентов, зачем-то размещенные среди бумаг Розенхана; был Честнат Лодж и «известная художница», псевдопациентка Лора Мартин, рассмотрение случая которой прошло слишком безупречно; наконец, был Карл, очень похожий на друга Розенхана, но никогда не принимавший участия в исследовании.
Я не хотела верить, что человек, которым я так восхищалась, оказался таким – каким бы таким он ни был. Теперь моей целью было не просто найти псевдопациентов – я стала искать доказательства того, что они не существовали. Так что следующие месяцы моей жизни прошли в погоне за призраками. Я обратилась за помощью в журнал «Lancet Psychiatry». Выступила с речью перед Американской психиатрической ассоциацией, призывая связаться со мной хоть кого-то, кто знал Розенхана. Я проверяла слухи и месяц прорабатывала зацепку о связи Розенхана с больницей Святой Елизаветы в Вашингтоне лишь потому, что в статье о его исследовании в Википедии была фотография этой больницы – его ключевого объекта. Я даже наняла частного детектива, который не продвинулся дальше меня. Я связалась со всеми, кто когда-либо близко знал Розенхана. Меня неприятно удивляло, что я все больше отдалялась от них и то, сколько людей не хотели пересказывать его историю, включая одну из его секретарш, которая, возможно, имела доступ к некоторым его работам во время написания