Появились новые модели исследований и лечения для обучения людей, слышащих голоса: жить со слуховой галлюцинацией – не отключая их полностью, а напрямую взаимодействуя с ними. Ученые из Йеля обнаружили, что ключевое различие в галлюцинациях ясновидящих и шизофреников состоит в том, что ясновидящие рассматривают голоса в духовном или религиозном контексте, а потому они меньше их беспокоят. Новый подход поддержали исследователи Стэнфорда, сравнившие людей со слуховыми галлюцинациями и с диагностированной шизофренией из США с такими же людьми в развивающихся странах. В Америке, как правило, применяют биологическую модель психического заболевания, и пациенты сообщают об антагонических отношениях с галлюцинациями; сами голоса часто жестокие, агрессивные и негативные. Люди в индийском Ченнае и в столице Ганы, Аккре, напротив, описывают более позитивное взаимодействие с голосами и говорят о лучших долгосрочных результатах лечения. «Вызвана ли болезнь культурным восприятием? – спрашивает антрополог из Стэнфорда Таня Мари Лурманн. – Конечно, нет. Но становится ли от культурного восприятия хуже? Возможно».
Все перенесенное вами определенным образом меняет мозг.
Терапия, принимающая во внимание культурное восприятие, называется методом открытого диалога. Он подразумевает создание глубокой общественной поддержки, которая, по словам врачей, в конечном счете позволит снизить применение антипсихотиков с учетом психотического опыта человека (звучит так, будто этот метод успешно сосуществовал с терапией в «Сотерии» и в Кингсли-холле Р. Д. Лэйнга). Открытый диалог переехал из своей родной Финляндии в больницу Маклина в штате Массачусетс, частную психиатрическую больницу № 1 в США. Я лично видела, как там применяют метод открытого диалога, и была поражена его простотой. К пациенту относились прежде всего как к человеку.
Лучшие в данной области являются экспертами именно в этом – в отношении к людям и выделении симптомов, которые не всегда просто отличить от других, более объективных медицинских показателей. Для этого требуются длительные встречи с пациентами, тщательное изучение истории болезни и доверительное отношение. Психиатрия в лучшем виде – это то, что нужно всей медицине: человечность, умение слушать и эмпатия. Но в худшем случае это приводит к страхам, осуждению и высокомерию. Итоговый вывод повторялся в моих беседах раз за разом: медицина в общем и психиатрия в частности настолько же загадочны и сентиментальны, насколько научны.
Вы наверняка слышали об эффекте плацебо, тиски которого так же сильны, как тиски психиатрии. Этот термин восходит к религиозному применению в псалме Placebo Domine «Буду угоден Господу», но к концу XIV века слово приобрело более негативную ассоциацию в стенах церкви, чтобы описать притворных плакальщиков, которым платят за посещение похорон, чтобы «спеть плацебо» об усопших. Спустя пять столетий это слово проникло в медицину, когда в 1772 году шотландский врач и химик Уильям Каллен дал своим пациентам горчичный порошок для лечения всевозможных недугов, понимая, что это обман, который именуется плацебо. После Второй мировой войны исследователи начали использовать сахарные пилюли для оценки действия «настоящих» лекарств. К 1960-м годам Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов установило двойное слепое плацебо[94] как золотой стандарт. И со временем оказалось, что эти вроде бы бесполезные приемы имеют значительное физическое воздействие на организм, хотя эти их эффекты часто рассматривались как побочные, часто мешающие одобрению препаратов. Сейчас мы знаем, что плацебо запускает сложные процессы нейромедиаторов – эндорфинов, допаминов, эндоканнабиноидов и других. Принимая физиологический раствор, который вы считаете морфином, ваш организм реагирует так, будто получил от шести до восьми миллиграммов препарата – эквивалент дозы, уменьшающей боль. У пациентов с болезнью Паркинсона высвобождается дофамин, которого может быть достаточно для контроля их непроизвольных движений, если они верят, что используют настоящий препарат L-дофа.
Можно даже усилить эффект плацебо при помощи среды, наполненной заботой и поддержой, когда пациент верит не только в препарат, но и доверяет врачу. Доктор Тед Капчук из Гарварда, возглавляющий исследования эффекта плацебо и терапевтических встреч, настаивает, чтобы врачи использовали силу плацебо в более открытой степени.
– В конечном счете речь идет о погружении в мир, где мы знаем, что о нас заботятся целители, и это самое главное, – рассказал мне доктор Капчук. – Каждое слово имеет значение, каждый взгляд имеет значение, каждое прикосновение имеет значение. Пять миллиграммов хорошего лекарства очень важны, но намного эффективнее принимать их, зная, что врач, медсестра или физиотерапевт тоже влияют на пациента.
Улучшить результаты лечения можно просто проводя больше времени с пациентом. В исследовании больных, страдающих кислотным рефлюксом, лечение общавшихся с врачом сорок две минуты было в два раза лучше, чем у тех, кто общался только восемнадцать минут. Чтобы отразить их очень важную роль в лечении, некоторые предлагают изменить название эффекта плацебо на «контекстуальное исцеление», «ожидание эффекта» или даже «эмпатическую реакцию».
Это заставляет меня вспомнить доктора Сухеля Наджара, который имел доступ к самым современным методам диагностики. Прорыв в моем лечении случился, только когда он присел на мою кровать, посмотрел в глаза и сказал:
– Я сделаю все, что смогу, чтобы вам помочь.
Моя семья и я поверили ему; и в глубине души я знаю, что выздоровела благодаря его теплоте и оптимизму.
Эта вера в медицину, в наших целителей, в наши диагнозы, в наши учреждения, в то, что Розенхан помог разрушить, а Спитцер помог исправить, в споры по поводу DSM-5 и страшные истории о местах лишения свободы еще больше пошатнулись. Вера – вот что утратила психиатрия. И именно она нужна ей, чтобы выжить.
Эта вера в лучшее – и есть то, что побудило отца в самом начале этой истории написать мне о сыне, которому диагностировали шизофрению. «Каждый раз, когда мне говорят, что шизофрения – это неизлечимое заболевание, я спрашиваю: “Почему же Сюзанна Кэхалан этого избежала?”», – написал он в следующем письме. Даже когда состояние его сына ухудшилось, он продолжал верить, что произойдут какие-то изменения. И я восхищаюсь этим.
Эта надежда важнее всего. Одна женщина рассказала мне о своем странствии по индустрии психического здоровья вместе с ее сыном, которому диагностировали шизофрению. После того как он начал слышать голоса в подростковом возрасте, ему предложили лишь длинный список препаратов, которые, казалось, больше вредили, чем помогали, потому что медицина настаивает, что лекарства от шизофрении не существует. «Если бы я согласилась с этим общепринятым мнением и поверила, что моему сыну никогда не станет лучше, я бы утратила всякую надежду», – объясняет она. Вместо этого они перепробовали все остальное: ортомолекулярное лечение, которое включало высокие уровни витамина В, а также энергетическую медицину, магниты и «шапочки с драгоценными камнями», которые передавали энергию в тело. Она встречалась с шаманами и холистическими психиатрами, выходила на связь с мертвыми предками, накачивала сына растительными эссенциями, пыталась удалить из тела медь и купила устройство, защищающее от «э-смога», то есть электромагнитного излучения. Некоторые люди, услышав этот список, могут подумать, что она полностью потеряла связь с реальностью. Но мне так не кажется. Я думаю, что она ищет варианты, выходящие за рамки обычного выживания, ищет ответы, которые помогли бы ее сыну стать счастливым и здоровым. Она продолжает заниматься этим и сегодня. Может ли кто-то из нас ее за это осудить?
Я верю во всю шумиху вокруг нейронауки. И я верю, что мы разгадаем тайны разума.
Я отказываюсь затыкать уши и продолжать верить, что все мы живем в мире, где каждый ищет своего доктора Наджара. Я видела достаточно людей, подобных той женщине, чья жизнь стала полем битвы с психическими заболеваниями, и говорила со многими родственниками, поддерживающими своих близких, страдающих психическими расстройствами, чтобы не учитывать связь между мечтами о будущем и реальностью настоящего.
Мне слишком хорошо известно, что я одна из тех, кому повезло. Моя история – ярчайший пример того, что бывает, когда новейшие методы диагностики нейронауки встречаются с лечением в наиболее подходящих условиях. Истории помогают нам верить больше, чем любые данные и годы тщательных исследований. Вера – это пьедестал, на котором стоит великая медицина.
Знаю, что эту роскошь могут позволить себе немногие из нас, и все же я выбираю верить. Хотя с болью осознаю, что мы следовали ужасными дорогами пустых и фальшивых обещаний прошлого, подстрекаемых плохой наукой и слепым высокомерием, я все еще полна оптимизма.
Да, я скептически отношусь к новым методам лечения или исследованиям, которые обещают тот или иной прорыв, но я твердо верю, что случившееся со мной – найденное лекарство от того, что было «заключено в разуме», – может случиться с каждым. Я видела, как это происходит на протяжении многих лет, пока путешествовала по стране, говоря об этом с людьми, но также я слышала и множество душераздирающих историй о том, как медицина не справилась.
Я верю во всю шумиху вокруг нейронаук. И я верю, что мы разгадаем тайны разума. Я верю, что мы соберем этот кажущийся невозможным пазл. Но также верю, что этот пазл слишком сложен для понимания человеческим умом.
Я все понимаю про самонадеянность, некомпетентность и провалы, но все еще верю, что психиатрия (и вся медицина) однажды будет достойна моей веры.
Я верю. Я верю. Я верю.
Эпилог
«Всякий раз, когда соотношение того, что известно, к тому, что должно быть известно, близится к нулю, – писал Розенхан, – мы склонны изобретать “знание” и предполагать, что понимаем больше, чем на самом деле. Кажется, мы не способны признать, что мы ничего не знаем».