Потом течением ее отбросило к каменному своду, и она сильно оцарапала плечи об изъеденный камень. Зигрид увидела, как от ран, испещривших ее предплечья, красным облаком поднимается кровь. И несмотря на то что она была намазана мазью, все труднее и труднее становилось выносить холодную воду.
Внезапно справа от нее началось какое-то движение, вода забурлила. Зигрид тотчас же увидела, что случилось. Один юноша, от усталости или поспешив, плохо намазал деготь на «корпус» острова. Замазка куском упала ему на голову и плечи, словно черный липкий осьминог с подвижными щупальцами. Несчастный стал отбиваться, ничего не видя, пытаясь вытереть лицо руками, но лишь обжигал себе пальцы. Зигрид взяла лопатку и поплыла в его сторону. Она пыталась счистить замазку, но уже было поздно, от ледяной воды деготь начал застывать. Голова и руки пловца оказались приклеенными к уродливому куску. Зигрид всплыла, вильнув бедрами, а пловец опустился к двум фосфорным светилам, что виднелись в глубине.
«Боги милостивые! — подумала Зигрид. — Может, ему повезет, и он умрет до того, как коснется илистого дна прямо перед носом дракона».
Да, это было бы настоящей удачей, потому что тогда он не узнает всех ужасов, которые испытываешь, когда дракон пожирает тебя.
Жжение в легких становилось невыносимым, Зигрид надо было всплыть. Сколько времени она продержалась на этот раз? Вероятно, не больше пяти минут… на этой планете у нее не получалось погружаться надолго, иначе она была бы, как русалка.
Рассекая волны, Зигрид рухнула у основания дюн, которые начали осыпаться, когда остров пришел в движение. На нее сыпался песок, и чуть было не засыпал целиком. Девушка дрожала от холода: вода смыла с нее мазь, которую она втерла. Плакальщицы в черных кимоно шли в погребальной процессии по берегу. По традиции они непрерывно завывали на одной ноте, ударяя себе по лбу плоским камнем. Некоторые уже разбили себе надбровные дуги; тем не менее они продолжали монотонный плач, хотя их лица уже покрылись кровавой коркой. Зигрид поплелась в сторону чугунов с дегтем, в надежде согреться у огня. Одна женщина сжалилась над ней и сунула ей в руки плошку с имбирным супом. Когда девушка поднесла плошку ко рту, она заметила, что ее пальцы скрючились, как у столетней старухи. Она едва сделала два глотка, как вдруг кто-то ударил ее в бок. Это была Аха, ее приемная мать, которая смотрела на нее сверху вниз, гневно и зло.
— Плохая дочь! — завопила старая женщина. — Ты прячешься, чтобы бездельничать, пока другие работают! Проваливай отсюда! Быстро ныряй в воду! Не хватало только, чтобы ты обесславила всю семью! Дрянь! Лишний рот! Мне лучше было бы сразу оставить тебя на куче навоза, когда я родила тебя… Я так и знала!
Зигрид хотела было возразить, но получила новый удар ногой. У старой Ахи, казалось, был очередной приступ, когда она путала людей и ничего не понимала. Она размахивала руками, держа небольшой нож, и никто не осмеливался вмешаться.
— Иди! — кричала она. — Иди нырять, раз ты только это и умеешь!
Зигрид отступила. По дороге она взяла в ведерке немного мази, чтобы защититься от холода и липкого дегтя. Пловцы теперь слишком устали и не выполняли меры предосторожности. Она знала, что несчастных случаев в ближайшие часы станет все больше.
Кто-то протянул Зигрид новую плошку с дегтем. Она так устала, что никого не узнавала. Когда она вошла в воду, то ей захотелось закрыть глаза и медленно погрузиться навстречу зеленому взгляду дремлющего дракона.
Теперь солнце сияло над горизонтом, и от этого видимость под водой улучшилась. Вода стала более прозрачной. Ил постепенно оседал на дно. Он покрывал тело неподвижного монстра, скрывая его на глубине.
Зигрид направлялась к новой полости, когда заметила, как кто-то бьется среди сталактитов. Девушка с лицом, наполовину закрытым очками для подводного плавания, дергалась во все стороны, словно ее правая рука попала в расщелину. Зигрид развернулась, чтобы подплыть к ней. Это была Анато, ее соперница в ловле жемчуга, которая вот уже несколько месяцев хотела обойти Зигрид. Это была красивая девушка с сильными ногами и широкими плечами. Грудь у нее была такой маленькой, что издалека ее можно было принять за юношу. Лицо ее было широким, приплющенным из-за монгольских корней, и она всегда дулась.
Зигрид подплыла к ней в расщелину и сразу поняла, что случилось. Это был очередной несчастный случай по причине усталости. Намазывая густеющую замазку, Анато не заметила, что испачкала руки в остывающем дегте. Под конец она прикоснулась к скале, чтобы оттолкнуться от нее, и ее ладонь прилипла к камню… навсегда. Зигрид вытащила нож и потрогала деготь. Он был холодным и таким же прочным, как скала, к которой пристал. Было бесполезно пытаться его счистить. К тому же Анато уже стала задыхаться. Ее глаза выкатились из орбит, а лицо посинело.
Ей было страшно, а хаотичные движения лишь повышали ее потребность в кислороде. Зигрид схватила ныряльщицу за затылок и приникла своим ртом к ее, чтобы вдохнуть в легкие Анато весь воздух, который у нее был в запасе. Анато поняла, что собиралась сделать Зигрид, и не стала противиться. Передав таким образом воздух, Зигрид сама стала задыхаться. Ей пришлось срочно всплыть на поверхность.
Но это была временная отсрочка, она не могла длиться вечно. Нужно было принять какое-то решение.
Зигрид чувствовала, что находится на исходе сил, и если станет раздумывать дальше, то просто упадет в обморок. Она снова нырнула и, не обращая внимания на Анато, которая царапала ей плечо, требуя нового кислородного поцелуя, с помощью своего кинжала стала изучать скалу, чтобы понять, нельзя ли отколоть от нее кусок камня, к которому рукой прилипла ныряльщица. Это было не лучшим решением, поскольку иногда отколотый камень был столь большим, что тянул пловца за собой, на глубину. Анато теряла силы, ее ногти оставляли красные следы на руках Зигрид. Она задыхалась, ей нужен был воздух, больше воздуха…
«У меня не будет сил всплыть, если в моих легких не останется воздуха, — подумала Зигрид. — Если я отдам ей мой воздух, то начну задыхаться. Прямо сейчас надо принять какое-то решение… пусть и не самое лучшее. Или мы останемся здесь вдвоем и выпустим вместе наши последние пузырьки воздуха, или…»
Но вот что именно «или»…
Анато поняла, что должно было случиться, ее глаза расширились от ужаса и ярости, но Зигрид уже решилась. Быстрым движением она провела кинжалом подводника по руке Анато на уровне пальцев. Это было необыкновенно острое лезвие, кинжал был изготовлен из куска катана, сабли самурая, принадлежавшей мужу Аха. Зигрид не пришлось даже сильно нажимать. Сталь с легкостью перерезала кожу и перерубила кости. И вот уже у Анато остался только один палец на правой руке, и из обрубка, пенясь, стало выходить кровавое облако. Зигрид обхватила ее за шею, потянула на поверхность, как вытягивают утопающего. Девушки всплыли у основания дюны и упали на песок, обхватив друг друга, словно борцы.
Как только Анато отдышалась, она стала трясти изуродованной рукой перед лицом Зигрид:
— Ты сделала это нарочно! Дрянь! — икала она. — Ты знала, что я ныряю лучше тебя… В этом не было необходимости! Нет! Ты — нарочно!
К ним подбежали женщины, чтобы перевязать поврежденную руку. Когда Анато увели в сторону, Зигрид сложилась пополам и вытошнила всю желчь и соль, наполнявшие ее желудок. Когда она подняла голову, то услышала вдалеке голос Анато, которая кричала: «Я отомщу тебе! Я отомщу!»
Глава 8Белый путь
Зигрид сильно похудела, из-за многочасового плавания под водой ее мускулы необычайно окрепли и стали видны под кожей при каждом движении. Ее приемная мать наблюдала за ней издалека и с отвращением морщила нос каждый раз, когда замечала мышцы на животе.
— Жижо! Посмотри, на кого ты похожа! — шипела она сквозь зубы. — Словно жонглерша из странствующего театра, одна из этих пройдох, что танцуют на канате и своими непристойными позами провоцируют мужчин.
— Мама, я работаю, — возразила Зигрид.
— В этом-то я тебя и упрекаю, — пробормотала старая женщина. — Девушка твоего сословия должна лишь составлять букеты или писать поэмы.
Она в очередной раз пребывала в состоянии полного помешательства, во время приступов которого она принимала чужестранку с голубыми волосами за Ки, дочь, которую потеряла когда-то давно во время кораблекрушения, разорившего ее семью.
— Времена изменились, Аха, — сказала осторожно Зигрид. — Мы больше не можем позволить себе изображать господ.
Когда она очень уставала, то подыгрывала старой женщине, изображая Ки.
— Глупости, — упрямилась мать. — Твой отец, мой шучжин, был богатым. Наше финансовое состояние не может быть столь плачевным.
Ничто не могло вернуть ее рассудок. Она упорствовала, отрицая гибель семьи, крушение флотилии, исчезновение дочери и мужа.
Зигрид проводила в воде по десять часов в день, из-за переохлаждения у нее началось воспаление легких. Соль разъедала кожу, и она с грустью думала, что скоро ее тело будет выглядеть словно выкроенное из куска кожи. Будут ли ею по-прежнему интересоваться юноши, если она превратится в русалку с кожей гиппопотама?
Она натиралась питательной мазью, когда у входа в сад появился деревенский старейшина.
— Охайо-гозаимасу. Шитсурей-Шимасу. Гомен-кудасай?
— Дозо охаири-кудасай.[17]
Закончив обмен поклонами, старейшина пробормотал:
— Меня волнует не общее состояние острова, которое скорее хорошее, а направление, в котором он плывет.
Зигрид разгладила полы кимоно.
— Что такое? — спросила она. — Разве мы не плывем на юг?
— Нет, — смутившись, пробормотал пятидесятилетний мужчина, почесав бритую голову. — Да ты, должно быть, и сама поняла: вода становится все холоднее. Мы попали в течение, которое направляется к северному полюсу.