— Ты меня застукала, ма. — Барбара выжала из себя улыбку, приобняв старуху за тощие плечики и подводя ее к столу. — Я уже перекусила в Скотленд-Ярде, так что мне есть не хочется. Или надо было оставить это вам с папой на завтра?
Миссис Хейверс быстро сморгнула. Боже, как легко, как чудовищно легко она утешилась!
— Нет, наверное, нет. Конечно же, нет. Мы же не станем есть курицу с горохом два дня подряд, верно? — Она ласково засмеялась и положила драгоценный альбом на стол.
— Папа раздобыл для меня все о Греции! — сообщила она.
— В самом деле? — Так вот чем он занимался днем. — Сам вспомнил?
Мать отвела взгляд, в замешательстве проводя пальцем по краю альбома, нервным движением потянула за украшавший его золотой лист. И снова — неожиданное движение, широкая, счастливая улыбка: мать выдвигает стул и приглашает Барбару сесть.
— Посмотри, дорогая, вот оно — наше путешествие.
Альбом раскрыт, быстро пролистываются страницы «поездок» по Италии, Франции, Турции — о, это было настоящее приключение! — и Перу. Наконец они добрались до нового раздела, посвященного Греции.
— Мы остановились в этом отеле на Корфу. Видишь, как он удачно расположен, на самом берегу? Мы могли поехать в Канон, там новая гостиница, но мне так понравился этот вид, а тебе, любовь моя?
У Барбары разболелись глаза, но она не сдавалась. Сколько же это будет тянуться? Неужели это никогда не кончится?
— Ты не ответила мне, Барбара! — Голос матери дрожал от напряжения. — Я столько провозилась с этой поездкой, весь день наклеивала! Ведь хороший вид на море лучше, чем новый отель в Каноне, ты согласна, радость моя?
— Намного лучше, мама, — выдавила из себя Барбара, поднимаясь на ноги. — У меня завтра с утра работа. Можно отложить Грецию на потом?
Как мать это примет?
— Какая работа?
— Это… небольшая семейная проблема в Йоркшире. Я уеду на несколько дней. Ты справишься одна или мне попросить миссис Густавсон, чтобы она пожила у нас? — Дивная мысль: пусть глухая присмотрит за безумной.
— Миссис Густавсон? — Захлопнув альбом, мать негодующе выпрямилась. — Ну уж нет, дорогая. Мы с папой прекрасно справимся и сами. Мы же всегда справлялись. Кроме того года, когда Тони…
В этой комнате удушливо, непереносимо жарко. Господи, хоть бы глоточек свежего воздуха! Один глоточек. На минутку. Барбара кинулась к задней двери, выходившей в заросший сорняками сад.
— Куда ты? — испуганно вскрикнула мать, в ее голосе уже нарастали истерические нотки. — Там ничего нет! Нельзя выходить из дому после наступления темноты!
Барбара подхватила газетный сверток со своим ужином.
— Выброшу мусор. Я всего на минутку, мам. Можешь постоять у двери, посмотреть, чтоб со мной ничего не случилось.
— Но… у самой двери?
— Если хочешь.
— Нет, мне не следует стоять у открытой двери. Оставь ее приоткрытой, только щелочку. Если что случится, зови меня.
— Отличный план, ма. — Со свертком в руках Барбара торопливо вышла в темноту.
Пару минут. Она жадно вдыхала холодный воздух, прислушиваясь к знакомым с младенчества звукам и нащупывая в кармане измятую пачку сигарет. Выудила одну, закурила, прищурилась на усеянное звездами небо.
Как могло это случиться с ее матерью? Конечно, все началось с Тони. Веселый, веснушчатый мальчишка. Словно порыв весеннего ветра посреди окружавшей их зимы. Смотри, смотри, что я сейчас сделаю, Барби! Я все могу! Химические реактивы и резиновые мячи, крикет на школьной площадке и салки по вечерам. И ужасная, чудовищная нелепость — выбежать за мячом прямо на Аксбридж-роуд.
Нет, тогда он не умер. Всего-навсего пришлось поваляться в больнице. Держалась температура, необычная реакция. А потом — внезапный диагноз. О, зловещая ирония! Попасть в больницу со сломанной ногой, а выйти с белокровием.
Он умирал четыре года — четыре ужасных года.
Четыре года его родные спускались по ступеням безумия.
— Лапонька! — Голос матери дрожит.
— Я тут, мама. Смотрю на звезды. — Втоптав окурок в каменно-твердую землю, Барбара поплелась в дом.
4
Дебора Сент-Джеймс поспешно притормозила и, хохоча, обернулась к мужу.
— Знаешь, Саймон, в качестве штурмана ты никуда не годишься.
Он улыбнулся, складывая карту дорог.
— Раньше не знал. Будь снисходительнее — это все туман виноват.
Дебора посмотрела сквозь ветровое стекло на маячившее перед ними огромное темное здание.
— По-моему, это еще не причина, чтобы перепутать все значки на карте. Мы наконец добрались? Что-то не похоже, что нас тут ждут.
— Ничего удивительного. Я обещал приехать в девять вечера, а сейчас… — При слабом освещении внутри автомобиля он всмотрелся в циферблат и охнул: — Господи, да уже полдвенадцатого! — В голосе его слышался смех. — Ну так как, любовь моя? Проведем брачную ночь в машине?
— Будем обжиматься, как подростки, на заднем сиденье? — Изящным движением головы женщина откинула назад длинные струящиеся волосы. — Прекрасная идея, только зря ты не взял напрокат машину повместительней. Нет, Саймон, боюсь, нам все-таки придется колотить в дверь, пока кто-нибудь не проснется. Но помни — извиняться будешь ты. — С этими словами она вышла из машины, вдохнула полной грудью колкий ночной воздух и внимательней пригляделась к высившемуся перед ней зданию.
Особняк был выстроен в эпоху, предшествовавшую правлению Елизаветы, но позднейшие переделки придавали ему щеголеватый и жеманный вид. Забранные кружевными решетками окна освещал лунный свет, просачивавшийся сквозь болотный туман, повисший над долиной. Вверх по стенам карабкался плющ; увядающие листья багрянцем румянили старый камень. Там и сям в прихотливом беспорядке сквозь крышу пробивались каминные трубы, словно огромные копья, воинственно вскинутые к ночному небу. Этот дом и прилегавший к нему участок земли вольно и непокорно отрицали наступление двадцатого века: гигантские дубы широко простирали ветви над лужайкой, под ними красовались скульптурные группы в окружении цветочных клумб. От дома к лесу уходили, петляя, тропинки, заманчивые, как пение сирен. В глубокой тиши был слышен и плеск струи в ближнем фонтане, и блеяние ягненка на дальней ферме, но все звуки растворялись в нежном шепоте ночного ветерка.
Дебора обернулась к машине. Ее муж распахнул дверь и терпеливо наблюдал за ней, зная, что она, профессиональный фотограф, молча вбирает в себя красоту этой местности.
— Это прекрасно, — прошептала она. — Спасибо тебе, милый.
Саймон вытолкнул из машины левую ногу, скованную протезом, со стуком уронил ее на землю и протянул жене руку. Натренированным движением Дебора помогла мужу встать на ноги.
— Мне кажется, мы кружили часами, — пробормотал Сент-Джеймс, потягиваясь.
— Так оно и есть, — насмешливо подтвердила она. — «Всего два часа от станции, Дебора. Чудная поездка».
Он тихонько рассмеялся:
— И впрямь чудная. С этим не поспоришь, любовь моя.
— Еще какая! Когда я в третий раз увидела аббатство Риво, я была вне себя от восторга. — Дебора оглянулась на неприступную дверь из темного дуба. — Ну что, попытаемся?
По усыпанной гравием дорожке они вошли в глубокую арку перед дверью. К одной стене арки прислонилась, покосившись, будто спьяну, деревянная скамья, у другой стены высились две чудовищных размеров урны. По чьей-то прихоти в одной буйствовали только что расцветшие цветы, в то время как другая превратилась в приют для засохших гераней. Когда супруги проходили мимо, увядшие листья с шорохом посыпались на землю.
Сент-Джеймс с силой постучал в дверь причудливым медным молотком, висевшим в самой ее середине. Эхо далеко разнесло его стук, но туман мгновенно поглотил все звуки.
— Тут еще есть звонок, — заметила Дебора. — Может, его услышат?
Звонок отозвался далеко в глубине дома, и в ответ раздался неистовый лай и вой, казалось, целая свора собак захлебывается от ярости.
— Получилось, — рассмеялся Сент-Джеймс.
— Цыц, Каспер! Заткнись, Джейсон! Это в дверь звонят, чтоб вас, дьяволы! — Хрипловатый, по-мужски низкий голос (но по интонации безошибочно угадывалась женщина, родившаяся здесь и всю жизнь прожившая в родной провинции) выкрикивал где-то там, за дверью, короткие сердитые команды. — Цыц, проклятые! Пошли вон! Убирайтесь в кухню! — Короткая передышка, звуки отчаянной борьбы. — Чтоб вас! Пошли прочь! Ах вы, злодеи! Отдайте тапочки! Лопни ваши глаза! — С этим последним воплем хозяйка рванула задвижку, удерживавшую дверь изнутри, и широко распахнула створки. Перед Деборой и Сент-Джеймсом стояла босиком немолодая женщина; вернее, не стояла, а прыгала с ноги на ногу на ледяном каменном полу. От седых спутанных косм, рассыпавшихся по плечам, казалось, летели искры.
— Мистер Алкурт-Сент-Джеймс, — произнесла она, не здороваясь. — А ну, заходите оба. Черт! — Сорвав с плеч шерстяную шаль, женщина бросила ее на пол, превратив в подстилку для озябших ног, и туже стянула на груди ворот своего обширного розового халата. Едва гости переступили порог, как хозяйка с грохотом захлопнула за ними дверь. — Слава богу, так-то лучше! — Она расхохоталась — буйно, несдержанно. — Прошу прощения. Обычно я стараюсь не вести себя как персонаж Эмили Бронте. Вы заблудились?
— Да уж, — подтвердил Сент-Джеймс. — Это моя жена Дебора. Миссис Бертон-Томас, — завершил он представление.
— Вы небось до костей промерзли! — воскликнула хозяйка. — Ладно, это дело поправимое. Пошли отсюда скорей. В дубовый зал. Там у меня славный огонек разожжен. Дэнни! — рявкнула она через левое плечо. — Проходите сюда, — это гостям. И снова: — Дэнни!!!
Супруги прошли вслед за хозяйкой в старинную комнату с каменным полом. Беленые стены, уходящий во тьму сводчатый потолок, в глубоких нишах — окна без занавесок, посреди комнаты одинокий обеденный стол, у дальней стены огромный погасший очаг. Жуткий холод. На стенах развешано огнестрельное оружие и островерхие шлемы. Миссис Бертон-Томас кивком обратил