Ответа не было. Глухое молчание. Мучительные рыдания Джиллиан. Роберта не шевелилась. Она казалось глухой.
— Я не могу больше выносить это, Томми, — прошептала леди Хелен. — Она прошла через все это — и напрасно.
Линли все еще смотрел сквозь стекло в соседнюю комнату. В висках у него стучала кровь, рот наполнился горечью, глаза словно огнем жгло. Попадись ему Уильям Тейс — попадись он живым ему в руки, — он бы его на куски разорвал. За всю жизнь Линли не испытывал подобной ярости, подобного отвращения. Пытка, которой подверглась Джиллиан, терзала и его самого, страдание передалось ему, словно болезнь.
Рыдания стихли. Женщина поднялась на ноги. Неровной походкой направилась к двери. Коснулась ручки, повернула ее, потянула на себя. Ее приезд оказался бесполезным. Все кончено.
— Он заставлял тебя маршировать голой, Джилли? — спросила Роберта.
16
Медленно, словно двигаясь под водой, Джиллиан повернулась на хриплый звук голоса сестры.
— Расскажи мне, — прошептала она, возвращаясь на свое место и придвигая стул поближе к Роберте.
Глаза Роберты, еле различимые среди складок жира, смотрели в лицо Джиллиан, но взгляд казался отсутствующим. Губы судорожно двигались, пальцы конвульсивно сжимались и разжимались.
— Музыка. Громкая. Он снимал с меня одежду. — Тут голос девушки изменился. Сладостный, медоточивый, вкрадчивый и отчетливо, до ужаса, мужской. — «Детка, детка. Пора шагать, детка. Пора шагать для папы, детка». И тогда он… в его руке… «Смотри, что папа делает, когда ты маршируешь для него, сладкая детка».
— Я оставила тебе ключ, Бобби, — с трудом произнесла Джиллиан. — Той ночью он уснул в моей постели, а я пошла в его комнату и взяла ключ. Что случилось с этим ключом? Я оставила его тебе.
Роберта вздрогнула. В ней оживали давно подавленные страхи детства.
— Я не… я не знала. Я заперла дверь. Но ты не сказала, зачем это надо. Ты не сказала, что надо спрятать ключ.
— Боже! — горестно вздохнула Джиллиан. — Значит, ты заперла дверь на ночь, а днем оставила ключ в замочной скважине? Так было, Бобби?
Роберта прикрыла рукой, как щитом, свое влажное лицо. Не убирая руки, она кивнула. Все ее тело всколыхнулось немым рыданием.
— Я не знала.
— Он нашел ключ и забрал его.
— Он положил его к себе в шкаф. К остальным ключам. Оттуда я не могла его взять. «Не надо ключей, сладкая крошка. Сладкая крошка, маршируй для папочки».
— Когда ты маршировала?
— Днем, ночью. «Пойди сюда, сладкая крошка. Папочка поможет тебе шагать».
— Как?
Роберта уронила руку. Все лицо ее мелко дрожало. Пальцы безжалостно теребили, мяли нижнюю губу.
— Бобби, скажи как, — настаивала Джиллиан. — Скажи мне, что он делал.
— Я люблю папочку. Я люблю папочку.
— Не повторяй это. — Протянув руку, Джиллиан легонько встряхнула сестру. — Скажи мне, что он делал с тобой.
— Люблю. Люблю папочку.
— Не повторяй! Он был плохим!
Роберта вздрогнула, как от удара.
— Нет, это я плохая!
— Почему?
— Я вынудила его… он не мог… он молился и молился, но не мог сдержаться, а тебя не было. «Джилли знала, что мне нужно. Джилли знала, как это делать для меня. От тебя никакого проку, крошка. Маршируй для папы. Шагай по папочке».
— Шагай по папочке? — Джиллиан задохнулась.
— Вверх и вниз, на одном месте. Вверх и вниз. «Так-то лучше, сладкая крошка. Папочка растет между твоими ножками».
— Бобби! Бобби! — Джиллиан, не выдержав, отвернулась. — Сколько тебе было лет?
— Восемь. «М-м-м, папочке нравится чувствовать это всем телом. Всем телом. Всем телом».
— Ты никому не говорила? Неужели никому?
— Мисс Фицалан. Я сказала ей. Она не… она не поняла.
— Она ничего не сделала? Не помогла?
— Она ничего не поняла. Я сказала — «усишки». Его колючие щеки, когда он терся об меня. Она не поняла. «Ты донесла, малютка? Ты пыталась донести на папочку?»
— Господи, она все рассказала ему?!
— «Джилли никому не говорила. Джилли не стала бы доносить на папочку. Очень нехорошо, моя крошка. Папочке придется тебя наказать».
— Как?
Роберта не ответила. Она вновь начала раскачиваться, спеша укрыться в своем убежище.
— Тебе было всего восемь лет! — Джиллиан снова заплакала. — Бобби, прости меня. Я не знала. Я думала, он не станет. Ты не похожа на меня. Ты не похожа на маму.
— Он сделал Бобби больно в плохом месте. Не как Джилли. Не как Джилли.
— Не как Джилли?
— «Повернись, крошка. Папочка должен тебя наказать».
— Господи! — Джиллиан рухнула на колени, обнимая сестру. Она рыдала у нее на груди, но Роберта не отзывалась. Ее руки вновь бессильно повисли и все тело напряглось, словно объятия сестры внушали ей страх или отвращение. — Почему ты не приехала в Харрогит? Разве ты не видела мое объявление? Я думала, с тобой все в порядке. Я думала, он не трогал тебя. Почему ты не приехала?
— Бобби умерла. Бобби умерла.
— Не говори так! Ты не умерла. Не позволяй ему убивать тебя.
Роберта вырвалась из сжимавших ее рук, яростно оттолкнула сестру.
— Папа не убивал, папа не убивал, папа не убивал, — пронзительно визжала она.
Психиатр подался вперед.
— Кого не убивал, Роберта? — быстро спросил он, и еще раз, настойчивее: — Кого папа не убивал?
— Ребенка. Папа не убивал ребенка.
— Что он сделал?
— Нашел меня в хлеву. Плакал, молился и плакал.
— Там родился твой ребенок? В хлеву?
— Никто не знал. Жирная, уродливая. Никто не знал.
Джиллиан в ужасе уставилась на врача. Она тоже начала раскачиваться, переступая с пятки на носок, прижимая руку ко рту и кусая пальцы, словно сдерживая крик.
— Ты забеременела? Бобби! И он не заметил, что ты беременна?
— Никто не заметил. Не похожа на Джилли. Толстая и уродливая. Никто не заметил.
— Что сталось с младенцем?
— Бобби умерла.
— Что сталось с младенцем?
— Бобби умерла.
— Что сталось с младенцем?! — Джиллиан сорвалась на крик
— Ты убила ребенка, Роберта? — спросил доктор Сэмюэльс.
Молчание. Роберта вновь мерно качалась взад и вперед, убаюкивая себя, возвращаясь в безумие.
Джиллиан посмотрела на сестру. Она видела, как ужас заставляет Роберту раскачиваться все сильнее, как спешит она укрыться под непроницаемой броней психоза. Она поняла.
— Папа убил ребенка, — выговорила она непослушными губами. — Он застал тебя в хлеву, он плакал и молился, он читал Библию, чтобы узнать, как теперь поступить, а потом он убил ребенка. — Легким движением она коснулась волос сестры. — Что он сделал с ребенком?
— Не знаю.
— Ты видела ребенка?
— Не видела. Мальчик или девочка. Не знаю.
— Поэтому ты и не поехала в Харрогит? Ты была уже беременна?
Роберта прекратила раскачиваться.
— Ребенок умер. Бобби умерла. Не важно. «Папе так жаль, крошка. Папа больше не будет делать больно. Сладкая крошка, шагай для папочки. Папочка не будет делать больно».
— Он больше не спал с тобой, Роберта? — уточнил доктор Сэмюэльс. — Но в остальном все осталось по-прежнему?
— «Сладкая крошка, шагай для папочки».
— Ты по-прежнему шагала для папы, Роберта? — настаивал доктор. — После рождения ребенка ты делала это снова?
— Шагала для папочки. Должна была шагать.
— Почему? Почему должна была?
Она скосила глаза, на лице промелькнула странная улыбка удовлетворения. И снова начала качаться.
— Папочка счастлив.
— Чтобы папочка был счастлив, — задумчиво повторил доктор Сэмюэльс.
— Да, да. Очень счастлив. Папа счастлив, он не тронет… — Она резко оборвала себя и снова принялась изо всех сил раскачиваться.
— Нет, Бобби, не останавливайся, — потребовала Джиллиан. — Ты должна теперь говорить все до конца. Ты маршировала для папы, чтобы он был доволен и не трогал кого-то еще. Кого?
Линли, стоя в затемненной приемной, почувствовал, будто его позвоночник пронзает ледяная шпага. Он понял все — давно мог бы это понять. Девятилетняя девочка, читавшая вместе с Уильямом Тейсом Библию, читавшая Ветхий Завет, твердившая урок о Лоте и его дочерях.
— Бриди! — яростно выплюнул он. Теперь истина полностью предстала перед ним. Он мог бы сам завершить эту историю, но он не смел оторваться от продолжавшейся перед ним пытки освобождения измученной души.
— Папа хотел Джилли, а не корову Роберту.
— Твоему папе была нужна не женщина, а девочка, так? — вновь вступил в разговор доктор Сэмюэльс. — Ему требовалось детское тело. Оно возбуждало его. Так было с Джилли. Так было с твоей мамой.
— Он нашел ребенка.
— И что дальше?
Роберта крепко сжала губы, запрещая самой себе говорить. В уголках рта проступила кровь. Она хрипло вскрикнула, и слова сами, против ее воли, вырвались наружу:
— «Фараон надел ему на шею цепь и одел его в новую одежду, и он правил Египтом, и братья Иосифа пришли к нему, и Иосиф сказал: „Я спасу вашу жизнь великим избавлением“».
— Библия подсказала тебе ответ, как папе, — сквозь слезы произнесла Джиллиан.
— Оделась в новую одежду. Надела цепь.
— Что потом?
— Заманила его в хлев.
— Как ты это сделала? — совсем тихо спросил врач.
Лицо Роберты жалобно задергалось. В глазах выступили слезы, покатились по прыщавым щекам.
— Пыталась два раза. Не получалось. Тогда… Усишки, — шептала она.
— Ты убила Усишки, чтобы заманить отца в хлев? — уточнил доктор.
— Усишки не было больно. Дала ему таблетки. Папины таблетки. Он спал. Перерезала… перерезала ему горло. Позвала папу. Папочка прибежал. Опустился на колени возле Усишки. — Она снова раскачивалась изо всех сил, крепко обняв руками свое разбухшее тело, сопровождая движение негромким, монотонным жужжанием. Уходила в себя.
— А дальше, Роберта? — настаивал психиатр. — Теперь ты можешь преодолеть и это. Джиллиан рядом с тобой.
Качается. Качается. Молча, неистово, слепо. Взгляд упирается в стену.