Голова моя кружилась, и я не понимал, что делаю.
— Ты прочел этот документ? — спросил адмирал, выпрямляясь с гордостью.
— Нет, — сказал я, с ненавистью глядя на него, — но я вижу здесь множество крестов. Очевидно, эта бумага составлена неграмотными людьми.
— Отчаяние ослепляет тебя, — сказал адмирал с неприсущей ему мягкостью. — Взгляни на эту бумагу, и ты поймешь, почему я с такой спокойной уверенностью покидаю эти берега.
— Это нотариальное свидетельство, — сказал я. Злоба душила меня, и я не мог удержать своего языка. — Может быть, вы решили сделать купчую и приобрести в полное владение эти плодородные земли? — спросил я, делая жест по направлению к унылым и бесплодным отмелям.
В каюту вошел командир «Ниньи» и получил распоряжение адмирала направить путь корабля в открытое море.
— Что же, прочел ты уже этот документ? — спросил еще раз господин.
Глаза мои были полны слез, буквы дрожали и расплывались.
Взяв из моих рук бумагу и подняв ее над головой, адмирал произнес торжественно:
— Прочти его внимательно, Франческо Руппи. Этот документ свидетельствует, что весь без исключения экипаж нашей флотилии, все восемьдесят человек — командиры, офицеры и матросы — под присягой у нотариуса показывают, что после долгих испытаний и тревог мы добрались наконец до берегов Катая, называемого в этой местности Кубой, и что при желании мы могли бы вернуться в Испанию сушей. Как видишь, — добавил адмирал поспешно, — здесь оговорено, что каждый, кто вздумает отказаться от своих нотариально засвидетельствованных слов, если он офицер, уплачивает штраф в десять тысяч мараведи, а если матрос — получает сто ударов плетью, а затем у него вырывают язык. Этот документ я пошлю в Испанию, — продолжал адмирал. — И пускай теперь перед престолом их величеств клеветники попытаются обвинить меня во лжи.
Я молчал. Я никогда еще не слышал о таких нотариальных документах. Мне хотелось возразить против ударов плетью и вырывания языков, но страшная усталость сковала все мои члены.
Ведь не силой же, в конце концов, понудил адмирал восемьдесят человек подписать этот документ; и при этом присутствовал королевский нотариус, который более моего сведущ в законах.
Но вдруг я представил себе моих добрых товарищей, которые могли по неведению подписать такую бумагу, и беспокойство за них невольно вкралось в мое сердце.
— Знали ли эти люди, что они подписывали, — спросил я, — и нужно ли было для засвидетельствования такого очевидного факта прибегать к таким крайним мерам?
— Ты рассуждаешь совсем как адвокат, — сказал адмирал, с удовольствием глядя на меня. — Давно ли ты был еще совсем малышом, а сейчас обратился во взрослого мужчину, и все это на моих глазах! Но не беспокойся, этот документ был трижды оглашен, прежде чем они его подписали. Все эти люди наше прибытие к берегам Катая считают очевидным фактом, но мне необходимо, чтобы это было черным по белому написано на бумаге. Я нарочно указал меру наказания за отказ от своих слов, — добавил он, — потому что после болтовни этих глупых индейцев некоторые матросы стали говорить другое.
— Каких индейцев? — спросил я, выходя из охватившего меня оцепенения. — Я ничего не знаю о них…
— Индейцев, посланцев твоего друга Орниччо, — сказал адмирал со смущенной улыбкой. — Разве тебе не рассказали о них?
— Орниччо! — закричал я. — Вы знаете что-нибудь об Орниччо? Расскажите же мне поскорее о нем!
— После того как ты отправился на берег, — сказал адмирал, — мне очень трудно стало бороться с желанием людей команды вернуться на Эспаньолу. Их не соблазняла возможность высадиться во владениях Великого хана. Ты подумай только: мы могли бы вернуться в Европу сушей через владения Великого хана и страну диких руссов…
— Дальше, господин! — сказал я нетерпеливо. — Вы хотели мне рассказать об Орниччо.
(Как добродушен и покладист сегодня адмирал, его будто подменили. В другое время он высокомерно оборвал бы меня, а сейчас выслушивает все мои замечания.)
— Я дойду и до Орниччо, — говорит он терпеливо. — Ты ушел девятого июня, а двенадцатого экипаж стал роптать, и я был вынужден внять их мольбам. Эти люди так истощены лихорадкой и непосильным трудом в колонии, что я не нашел в себе силы настаивать на своем.
«А, вы уже снисходите до таких признаний!» — подумал я, глядя ему прямо в глаза.
— В тот же день, двенадцатого июня, на берегу появилась группа индейцев, подающих нам знаки. Мы спустили лодку и взяли их на борт. Оказалось, что это посланцы Орниччо. Их было трое, из них одна женщина. Они отлично говорили на кастильском наречии, и я мог обходиться без переводчика.
— Это те, о которых говорили нам индейцы! — воскликнул я. — Но куда же делся Орниччо?
— Они сообщили мне, что колонии Изабелле и форту святого Фомы грозит восстание индейцев, доведенных до отчаяния дурным обращением. Это было тоже одной из причин, заставивших меня вернуться…
— А Орниччо, что они сказали об Орниччо?! — закричал я. — Что с ним? Где он? Вернется ли он к нам?.. — засыпал я адмирала вопросами.
— Кажется, он очень болен… — сказал он в смущении. — Я ничего об этом не могу тебе сказать… Я выгнал этих людей.
— Как?! — вскричал я, вскакивая на ноги и не веря своим ушам. — Как вы сказали?
— Эти глупые индейцы осмелились утверждать, что Куба — остров, — в смущении сказал адмирал. — Я не хотел, чтобы они сбивали с толку мой экипаж безумными бреднями, и немедленно распорядился ссадить всех четверых на берег.
— Я отправляюсь вслед за ними! — сказал я, выбегая из каюты.
Матросы с волнением прислушивались к громкому разговору, долетавшему из каюты адмирала, и тотчас же обступили меня.
— Куда ты отправишься? — сказал Хуан Роса, показывая на расстояние, отделяющее нас от берега. — Мы плывем уже в открытом море.
Так как я упал на палубу и рвал на себе одежду, эти люди участливо окружили меня, предлагая воду и сухари, в которых сами ощущали большой недостаток, и утешали меня как могли.
— Кто знает, — говорил Хуан Роса, — а может быть, Орниччо, желая догнать адмирала, с Эспаньолы отправился на Кубу? Иначе, откуда ему так хорошо известно положение в Изабелле и форте святого Фомы? И, может быть, он, обогнув Кубу, уже вернулся на Эспаньолу другим путем?
— Что с тобой, Роса, — остановил его Хозе Диас, — тебе захотелось плетей королевского палача? Ты сам подписал документ о том, что Куба — материк Катая, а сейчас говоришь, что ее можно обогнуть, как будто это остров.
— Тише! — сказал Роса. — Мы между своими, но я должен сознаться, что эти индейцы действительно сбили меня с толку.
ГЛАВА VIIIНочной разговор
Утешения Росы не были так уж безосновательны, как мне это показалось вначале. Если Орниччо жил постоянно здесь, то почему же его спутников видели несущими лодку? Если они пользовались лодкой, стараясь догнать адмирала, то не проще ли им это было сделать, пересекая остров сушей? И действительно, живя на Кубе, как мог Орниччо знать не дошедшие еще и до нас новости о форте святого Фомы и Изабелле?
Обратный путь до Ямайки занял у нас месяц и двенадцать дней. Плавая на таком маленьком судне, как «Нинья», двум людям было очень трудно не сталкиваться, но я старался как можно меньше попадаться на глаза адмиралу. Он тоже как будто избегал меня. Возможно, он жалел уже, что стерпел все выслушанные от меня грубости, а может быть, раскаяние посетило его гордую душу и он сам на себя пенял за то, что не разузнал об Орниччо подробно.
Наше плавание сопровождалось сейчас большими трудностями, так как все время то одно, то другое судно давало течь, а это заставляло нас беспрестанно высаживаться на берег; частые встречи очень сблизили нас с населяющими здешние берега индейцами, которые охотно помогали нам в работе и доставляли плоды.
Другой пищи здесь достать нельзя было, и наша ежедневная порция состояла из куска заплесневелого хлеба и плодов.
7 июля, высадившись в удобной гавани, мы соорудили крест и отслужили мессу. Богослужение привлекло огромную толпу индейцев. В конце его к нам подошел почтенный седой индеец и стал расспрашивать нас о нашей вере, пытаясь нам объяснить и свои религиозные воззрения.
Через переводчика мы старались сообщить ему основы христианской религии и были поражены, как отчетливо этот дикарь представляет себе будущую жизнь и награду за добрые и злые дела.
— Моя вера предписывает мне заступаться за слабых, — сказал он и, обращаясь к адмиралу, добавил: — Никогда не обижай человека, который слабее тебя!
Господина очень растрогала речь старика, но я слушал ее со стиснутыми зубами. Если господин мой так хорошо понимает и чтит законы милосердия, то почему же там, на Изабелле, мы только и делали, что обижали слабых?
Оставив, наконец, в стороне Сады Королевы, мы пристали к Ямайке.
Слава о нашем хорошем обращении распространилась по всему побережью, и к нам толпами сходились дикари, предлагая пищу и услуги.
Бывший с нами переводчик так обстоятельно описывал индейцам жизнь в европейских странах, что на южном берегу к нам явился касик со своими женами и домочадцами, разодетыми в праздничные одежды, и просил взять их всех с собой на нашу богатую и славную родину.
В другое время адмирал не преминул бы воспользоваться таким случаем увеличить свою славу, но сейчас, несмотря на приношения дикарей, мы все время испытывали нужду в провизии и на наших судах было так тесно, что господин вынужден был отказать вождю, обещая ему исполнить его просьбу в другой раз.
23 августа мы пристали к неизвестному берегу, который адмирал принял за юго-западную оконечность Эспаньолы.
Уже не первый раз на моих глазах опытные лоцманы и капитаны вступают с адмиралом в спор относительно точного определения местоположения наших судов, но господин мой всегда оказывается прав. Так и сейчас, проведя ночь у берегов этой земли в неведении, где мы находимся, утром мы убедились в правоте адмирала.