ом религии и веры, второе — посредством искусств и наук. Ведь проклятие не сделало творение совершенно и окончательно непокорным. Но в силу заповеди: «В поте лица своего будешь есть хлеб свой»[166] — оно после многих трудов (но, конечно же, не посредством споров или пустых магических действий) все же отчасти понуждается давать человеку хлеб, т. е. служить человеческой жизни.
О МУДРОСТИ ДРЕВНИХ
Светлейшему мужу, графу Солсбери[167], лорду-казначею Англии
и канцелларию университета Кембриджского
Все, что посвящается Кембриджскому университету, по праву принадлежит и тебе как канцелларию его; все же, что может исходить от меня, должно всецело принадлежать тебе. И здесь особенно важно, чтобы этот по нраву принадлежащий тебе дар был в такой же степени и достоин тебя; во всяком случае самое малое, что есть в нем, — талант автора — не повредит делу (ведь ты всегда столь снисходителен ко мне); прочее же также не обесславит его. Действительно, посмотрим ли мы на избранную нами эпоху: древнейшие времена вызывают глубочайшее уважение; посмотрим ли мы на форму изложения: парабола — это некий ковчег, всегда хранящий драгоценнейшие сокровища наших знаний; посмотрим ли мы на предмет нашего труда: это философия — вторая слава и украшение жизни и души человеческой. Да позволено мне будет сказать, что, хотя философия в наш век, как будто бы впадая в детство от старости, стала достоянием чуть ли не одних детей и подростков, она тем не менее, по моему глубокому убеждению, остается для нас после религии самым важным и самым достойным человеческой природы. Даже политика, в которой ты проявил себя столь удивительным образом и по своим способностям, и по своим заслугам, и по своей рассудительности, достойной мудрейшего из государей, — даже политика проистекает из того же источника и составляет значительную часть этой науки. Ну а если кому-то покажется, что я говорю о вещах общеизвестных, то не мне, разумеется, судить об этом; во всяком случае я стремился, избегая очевидного, устаревшего, общих мест, дать что-то полезное в житейских тяготах и приоткрыть тайны науки. Поэтому пусть будут банальности достоянием заурядных умов, возвышенный же ум не останется, быть может, безразличным к моему труду и даже (как я надеюсь) найдет в нем нечто новое. Но, стараясь найти в этом сочинении нечто достойное тебе, я боюсь, как бы мне не перейти границы скромности: ведь это же мой собственный труд. Ты же прими его как залог и свидетельство моих чувств к тебе, моего уважения и глубочайшей признательности и удостой защиты твоего имени. Зная, как много у тебя важных дел и забот, я не стану злоупотреблять долее твоим временем и закончу пожеланием тебе счастья во всех твоих делах.
Воспитавшему меня преславному университету Кембриджскому
Поскольку без философии даже сама жизнь не радует меня, я с полным правом воздаю вам великую честь, ибо от вас проистекает для меня этот оплот и утешение в жизни. А посему заявляю, что и сам я, и все, что есть во мне, обязаны этим вам; и тем более нет ничего удивительного в том, если я воздаю вам тем же, что получил от вас, дабы в естественном движении этот дар возвратился вновь к своему источнику. И однако же, не знаю почему, слишком редкими кажутся тропы, возвращающие к вам, тогда как бесчисленное множество их вышло от вас. И да не возьму я на себя слишком много (как я полагаю), если выражу надежду, что благодаря некоторому опыту, неизбежно вытекающему из моего рода жизни и занятий, я смогу этим своим трудом несколько приумножить открытия ученых мужей. Во всяком случае я убежден, что размышления, перенесенные в практическую жизнь, приобретают немало достоинства и новых сил и, получая обильный материал, пускают, может быть, более глубокие корни или по крайней мере дают более высокую и пышную крону. И вы сами (я полагаю) не знаете, сколь обширны ваши владения и сколь многое они охватывают. Однако справедливость требует, чтобы все это считалось вашим достоянием и воздавало вам честь, ибо всякий успех в значительной мере обязан своему началу. Не требуйте, однако, от человека занятого чего-то исключительного, какого-то замечательного и необыкновенного плода его досуга, но примите как знак безграничной любви моей к вам и трудам вашим, что среди терний гражданских дел все это не погибло безвозвратно, но сохранилось для вас как ваше достояние. Прощайте.
Глубочайшая древность скрыта от нас покровом молчания и забвения (исключая лишь сказанное в Священном писании). Мифы, созданные поэтами, пришли на смену молчанию древности, а за мифами последовали, наконец, те сочинения, которыми мы обладаем теперь; так что самые отдаленные и потаенные уголки древности отделены, скрыты от последующих веков этим покровом мифов, который распростерся между тем, что исчезло, и тем, что существует сейчас. Впрочем, мне кажется, что большинство сочтет эти мои занятия игрой и забавой, полагая, что я претендую чуть ли не на ту же свободу в изложении мифов, что и сами поэты, создававшие их; но я имею, конечно, полное право на это, дабы несколько скрасить и мои собственные размышления над достаточно сложными вещами и сделать более приятным знакомство с ними других. Для меня не является тайной, сколь податливую материю представляет миф, как легко его можно привлечь, а то и притянуть в подтверждение разных точек зрения и какое большое содержание заложено в нем, так что прекрасно можно найти в нем и такой смысл, о котором никогда раньше и не помышляли. Мне вспоминается также, что уже с давних пор прибегают к подобного рода толкованиям: ведь немало было тех, кто, желая в своих изобретениях и выдумках опереться на авторитет древности, пытался для этой цели привлечь сказания поэтов, так что этот пустой обычай весьма распространен и отнюдь не нов. Ведь в свое время Хрисипп, как толкователь снов, старался приписать древнейшим поэтам взгляды стоиков, и еще более неуклюже алхимики пытаются приложить к своим опытам шутливые и забавные рассказы поэтов о превращениях. Все это, повторяю, нам достаточно известно, и мы знаем этому цену: знаем с каким легкомыслием и сколь произвольно пользуются некоторые аллегориями, и все же мы не хотим на этом основании отказаться от нашего намерения. Прежде всего нелепости и произвол, допускаемые здесь некоторыми, не означают, что вообще жанр параболы не заслуживает уважения. Ведь это было бы и дерзко и нечестиво, ибо религия охотно прибегает к такого рода покровам и тайнам, и тот, кто пытается их уничтожить, мешает общению человеческого с божественным. Но посмотрим на это дело с точки зрения человеческой мудрости. Во всяком случае я честно и искренне заявляю: я склонен считать, что весьма многим мифам, созданным древнейшими поэтами, уже изначально присущ некий тайный и аллегорический смысл. Меня заставляет думать так и преклонение перед прошлым, и то, что в некоторых мифах я нахожу удивительные и совершенно очевидные подобие и связь с обозначаемыми в них вещами как в самом сюжете мифа, так и в значении имен, которыми наделены действующие в них лица, так что невозможно отрицать, что этот тайный смысл уже с самого начала был заложен в мифе и старательно завуалирован его создателями. Действительно, может ли быть кто-либо настолько непроницательным, настолько слепым к очевидному, чтобы, услышав миф о том, как Фама (Молва) после гибели гигантов явилась на свет как их сестра, не понял бы, что речь идет о подстрекательских слухах, тайно распространяемых партиями, как это бывает всегда после поражения мятежей? Или, услышав о том, как гигант Тифон вырвал жилы у Юпитера и унес их и как Меркурий похитил их у него и вернул Юпитеру, сразу же не обратил бы внимание на то, что это говорится об удачных мятежах, подрывающих и богатство и авторитет королей, хотя спустя немного времени любезные речи и мудрые указы постепенно, как бы незаметно, смиряют умы подданных и восстанавливают силы государей? Или, услышав о том, как в знаменитом сражении богов против гигантов осел Силена своим ревом обратил в бегство последних, не подумает, что этот рассказ совершенно ясно имеет в виду далеко идущие замыслы мятежников, которые большей частью рушатся из-за нелепых слухов и ложного страха? Наконец, для кого может остаться неясным смысл и значение имен, если Метида, жена Юпитера, ясно обозначает рассудительность, Тифон — надменность, Пан — Вселенную, Немезида — возмездие и т. п.? И пусть никого не смущает то обстоятельство, что здесь порой что-то примешивается из истории, или кое-что говорится лишь ради красоты, или же допускаются хронологические ошибки, или из одного мифа что-то переносится в другой и вводится новая аллегория. Ведь все это неизбежно, ибо мифы были созданием людей, живших в разные эпохи и преследовавших различные цели: одни жили раньше, другие — позже, одних интересовала природа, других — гражданские дела. У нас есть и другое немаловажное доказательство скрытого и тайного смысла мифов. Некоторые из мифов столь бессмысленны и нелепы по своему сюжету, что уже издалека можно услышать в них параболу, громко заявляющую о себе. Ведь миф, представляющийся вероятным, можно считать придуманным для интересного и приятного изложения событий так, как они могли происходить в действительности, ну а то, что никому и в голову не придет помыслить или рассказать, по-видимому, создано с другими целями. Как, например, назвать выдумку о том, что Юпитер взял в жены Метиду, и, как только заметил, что она беременна, сразу же проглотил ее, и поэтому сам стал беременным и родил из головы своей вооруженную Палладу? Я полагаю, ни одному человеку даже во сне не могло присниться такое чудовищное, неукладывающееся в сознании измышление. Прежде всего для нас имеет особое значение и особенно важно то, что большинство мифов, как нам кажется, ни в коем случае не созданы теми, кто их распространяет и передает, т. е. ни Гомером, ни Гесиодом, ни другими. Ведь если бы нам было совершенно ясно, что эти мифы возникли в ту эпоху и созданы теми авторами, которые их излагают и от которых они дошли до нас, то, я думаю, нам никогда, не пришло бы в голову ожидать или предполагать при таком их происхождении что-либо великое или «возвышенное» Но, если внимательнее взглянуть на это, стянет ясно, что эти мифы излагаются и передаются как уже созданные раньше, воспринятые от других, а не как только что придуманные. Более того, поскольку писатели почти одной и той же эпохи по-разному передают одни, и те же мифы, нетрудно сообразить, что общее в них взято из древнейших преданий, то же, в чем они разнятся, есть собственное создание этих авторов. И это обстоятельство еще более увеличило наше уважение к мифам: как будто они стоят вне времени и являются не созданием самих поэтов, а чем-то вроде священных реликвий, дыханием лучших времен, проникшим в поэзию греков из преданий еще более древних народов. Ну а если кто-то будет и дальше возражать против того, что аллегория в мифе всегда была чем-то привнесенным извне, чуждой, а отнюдь не органически присущей ему с самого момен