— Да смилуются над нами боги! Что за чудище!
Третий повернулся к кхитайскому философу и попросил:
— Ущипните меня, а то я, наверное, сплю!
Кхитайский философ бесстрастно впился сильными пальцами в протянутую ему руку. Туранец вскрикнул от боли, обозвал кхитайца убийцей и поскорей отошел от него.
Последний удар хвоста задел убитого негра, и тело, как будто на миг ожив, перевернулось и приняло другое положение.
А затем на глазах у всех подземный дракон упал и начал рассыпаться. Исчезла крепкая чешуя, погасли глаза, горевшие холодным пламенем, обратились песком клыки и когти. Еще несколько мгновений — и посреди дороги лежала совершенно безобидная куча песка и выбеленных солнцем старых верблюжьих костей.
Никому и в голову бы не пришло, что эта куча праха может быть опасной. Да и Конан, глядя на нее, едва бы поверил в возможность подобного, хотя сам еще миг назад, вонзая клинок, ощущал сопротивление живой, полной сил плоти.
Кхитаец Мэн-Ся наклонился и разворошил прах ногой. Затем с радостным восклицанием подобрал одну из своих стрел. А вот и остальные. Он взял их и, сдув с них пыль, бережно уложил в колчан.
Масардери села на земле, потерла лицо руками, медленно приходя в себя. Она как будто не верила, что осталась жива. Затем медленно повернула голову и увидела тело своего слуги. Ужас сотряс ее, слезы сами брызнули из ее зеленых глаз.
Конан подошел к ней, держа в опущенной меч.
— Вы не пострадали?
— Нет… Что с этим беднягой?
Она указала на слугу.
— Он мертв, — бесстрастно сообщил Конан. — Он пытался сделать то, что удалось мне, — пронзить его мечом. Он умер как воин, с оружием в руках, и сейчас, несомненно, уже пирует в ледяных чертогах Крома, среди прекрасных дев-воительниц.
— Слабое утешение, особенно если учесть, что он привык к жаре, — произнесла Масардери механически. Было очевидно, что она почти не задумывается над смыслом сказанных ею слов.
Конан подал ей руку.
— Вставайте. Покажите туранцам, на что способен потомок кочевников-гирканцев!
— Мне нравится, когда меня так называют, — сказала она задумчиво. — Потомок. Как будто я мужчина.
— Женщина тоже может быть потомком, — произнес Конан глубокомысленно и вдруг поймал взгляд Мэн-Ся.
Проклятье, этот щенок, кажется, вообразил, будто «учитель Конан» не упускает ни одной возможности преподать урок! От Тьянь-По Конан знал, что кхитайцы практикуют именно такой метод обучения: учат всегда, везде и постоянно, так что после сорока лет непрестанного стучания по темечку в голове наконец запечатлеваются некоторые мысли.
— Кром, — тихо проговорил Конан. — Похоже, неприятности не захотели остаться в Акифе и тоже отправились с нами на отдых. Нужно похоронить этого беднягу и поймать вашу лошадь.
— Караван не может задерживаться, — сообщил караванщик, чрезвычайно недовольный проволочкой. — Если мы застрянем в пустыне после того, как сядет солнце, добираться до колодца придется в темноте.
— Какая точная мысль! — ответил Конан. — Что ж, отправляйтесь. Мы вас догоним ночью.
— Вы не найдете дорогу, — высокомерно заявил караванщик.
— Возможно… Тем не менее я не оставлю тело этого бедняги стервятникам.
Конан распоряжался быстро, деловито, и караванщик почти сразу же решил прекратить спор. Карета с полуобморочными кузинами двинулась дальше, а Кэрхун, Конан и Масардери с неграми задержались на месте битвы.
— Как странно, — произнесла Масардери, озираясь но сторонам. — Все так тихо и мирно. Как будто здесь не проливалась человеческая кровь! Откуда только взялось это чудовище?
— Вы же видели его, когда оно только-только появилось, — сказал Конан. — Из-под земли. Возможно, кхитаец тоже кое-что заметил. Я расспрошу его позднее, когда мы будем на месте.
Масардери едва сдерживала слезы.
— Это расплата за то, что я радовалась, покидая Акиф, — всхлипнула она. — Наверное, после смерти мужа я не должна больше ничему радоваться. И вот теперь… Такая страшная цена!
Кэрхун выглядел недовольным.
— Не понимаю, почему мы должны задерживаться здесь дольше, чем требует необходимость, — заявил он. — Оплакать негра-раба можно и на постоялом дворе, после хорошего ужина, когда не грозит никакая опасность.
— Мне везде теперь грозит опасность, — возразила Масардери.
— Все равно, давайте покончим с делом поскорее.
Конан, как ни неприятно было ему это сознавать, вынужденно согласился с Кэрхуном. Двое негров принялись копать могилу своему собрату, а киммериец тем временем заговорил с третьим, отведя того в сторону.
— Вы действительно братья? — спросил он.
Тот кивнул и добавил не без гордости:
— Мы священные братья. В нашем племени такие рождаются нечасто… хотя, как мы узнали, живя в Акифе, гораздо чаще, чем в других.
— Поясни, что означает «священные братья», — сказал Конан.
— Мы родились от одного отца и одной матери в один и тот же миг, — ответил чернокожий.
— Все четверо? — поразился киммериец. Он напрочь забыл о своем намерении держаться спокойно и сдержанно, чем, как он знал, легко завоевать уважение чернокожего.
Тот кивнул и добавил просто:
— Удивляются все белые, которые это слышат.
— И большинство негров удивится тоже, смею тебя заверить, — сказал Конан. — Среди людей подобное явление всегда редкость. Более того! Чаще всего рождение двоих близнецов одновременно вызывает у людей недоумение. Я знаю народы, где второго близнеца принято убивать, ибо он считается зачатым от какого-нибудь демона.
— У нас подобные дети — дар благосклонных богов, — печально сказал негр. — И вот теперь мы потеряли одного из нас. Это все равно что утратить руку или ногу…
— Нет, — Конан покачал головой. — Я говорил это вашей госпоже, скажу и тебе: ваш брат уже находится в пиршественных чертогах, ибо погиб как воин, так, как и подобает мужчине. А вы — каждый из вас — представляет собой отдельного человека.
— Мы никогда о себе не думали по отдельности, только вместе, — признал чернокожий.
Конан хлопнул его по плечу.
— Насколько я смогу, я постараюсь заменить вашего четвертого брата, если дело дойдет до драки.
Свежая могила выросла в пустыне. Тиранскую саблю положили вместе с погибшим. И вот уже ничто не напоминает о горестном происшествии. Только прах, горстка костей и небольшой холмик на поверхности земли — холмик, который через несколько лун будет уже совершенно незаметен.
Глава пятаяАрвистли-чародей
Постоялый двор Конан отыскал без труда. Путники добрались туда уже через два колокола после захода солнца. Все они устали и нуждались в отдыхе. Казалось, впрочем, что самым утомленным из всех является Кэрхун. Поглядывая в сторону племянника, Масардери презрительно морщила нос: она все больше и больше ощущала себя «славным потомком гирканцев», «кочевником», в то время как Кэрхун был типичный туранец. По большому счету, племянник был истым домоседом. Даже странно, что он выбрался из своего отлично обустроенного островного поместья с намерением помочь тетке избавиться от кошмаров. Ведь Масардери однозначно дала ему понять: его ухаживания нежелательны. Должно быть, он рассчитывает уломать ее за время путешествия. Что ж, в таком случае, жалуясь и стеная, он явно избрал неправильный путь.
Масардери, впрочем, несмотря на всю свою лихость тоже с трудом держалась в седле, но она, по крайней мере, не проклинала свою несчастную долю, в то время как стенания Кэрхуна оглашали пустыню, точно вой голодного койота.
Негры бежали за лошадьми ровным, уверенным шагом. Их тела лоснились от пота, и сейчас, облитые лунным светом, они казались какими-то странными божествами, принявшими человеческое обличье, но все же не вполне похожими на людей.
Конан постоянно озирался по сторонам. В каждый миг он ожидал подвоха: выскочившего из-под земли или упавшего с небес монстра, который, натворив бед, под конец обратится совершенно безобидной вещью или горой мусора. В этой жестокой магии, кем бы она ни насылалась, Конану чуялось нечто глубоко оскорбительное, призванное издеваться над жертвой до конца. Быть убитым горой мусора! Погибнуть в челюстях балдахина! Пасть жертвой облезлой кошачьей шкуры!
Когда Конан думал об этом, он невольно скрипел зубами от ярости. Нет уж, такой добычи, как Конан-киммериец этот таинственный маг не получит!
На постоялом дворе их уже ожидали. Масардери сразу же попала в объятия своих кузин, которые в полном смысле слова набросились на нее с причитаниями:
— Ах, дорогая! Это было ужасно! Я до сих пор вся дрожу! Как ты только смогла выдержать такое? О, ужасно, ужасно! Но до чего же она мужественная, дорогие мои, вы не находите? Остаться там, когда уже темнело и все монстры вселенной выходили на охоту за живой человеческой плотью! И ради чего? Только ради того, чтобы похоронить этого бедного негра! А это! негр, кстати, очень симпатичный мужчина…
Тут старшая из кузин (и наименее привлекательная из всех) строго остановила остальных:
— Что вы такое говорите, дорогие мои! Кто может всерьез рассуждать о привлекательности чернокожего?
Тут они все три потупились с самым ханжеским видом, а Масардери, несмотря на все перенесенные испытания и тревоги минувшего дня, едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.
Для Конана жилье уже было готово. Он убедился в том, что комната, которую займет Масардери, располагается по соседству с той, где намеревался ночевать сам варвар, и спустился и нижний зал. Усталый, пыльный и потный, он плюхнулся на скамью и устремил на зевающего, падающего с ног от усталости прислужника та кой свирепый взор, что скоро перед варваром выросла целая гора еды: наскоро поджаренное жесткое мясо (очевидно, верблюжье), рис в горшочке, стопка лепешек серого хлеба и кувшин молока.
Конан принялся за трапезу, жуя так же яростно, как сражался.
— Учитель!
В зал вбежал Мэн-Ся. Конан поглядел на молодого кхитайца с легкой досадой и пробурчал: