— А как насчет взятки? — спросила она, отказываясь признать свое поражение.
— Охранники не станут рисковать, сколько бы ты им ни предложила. Их ждет смерть под пытками, если они позволят предателю сбежать.
— Но что я могу сделать? — отчаянно вскрикнула она.
— Ничего, кроме того, чтобы быть терпеливой. Мы должны верить, что в конце концов этот дож или его преемник проявит некоторую снисходительность. В настоящее время этот шанс очень призрачен. Твой муж — жертва этих неспокойных времен, когда вся Европа воспринимает беспорядок во Франции как предупреждение. Тем не менее Доменико мог бы быть лучшим дожем, которого когда-либо имела Ла-Серениссима.
— Я благодарю тебя, Себастьяно. — Мариетта была тронута, потому что это заявление стало высочайшей похвалой для Доменико. Она вспомнила давнее предсказание, что она выйдет замуж за дожа. Возможно, сказанное в шутку, оно предсказывало, что ее муж будет обладать мудростью, как требует этот пост. Если ситуация переменится для Доменико, кто может предсказать его будущее? Возможно, та самая дальновидность, которую он проявил, принесет ему однажды удачу.
Магазин преуспевал. Во время карнавала люди покупали в нем маски необычного дизайна и красоты. Было несколько периодов затишья, во время которых Мариетта работала в мастерской, формуя и раскрашивая маски или пришивая к некоторым из них перья ярких оттенков, что было ее идеей. Успех этих масок был феноменальным. Площадь Святого Марка во время карнавала 1790 года была разноцветным лесом перьев Савони.
Когда наступила сильная жара, Мариетта постоянно вспоминала прохладные милые дни на вилле и тут же представляла себе тяжелые условия, которые выносил Доменико под крышей герцогского дворца. Она послала ему один из самых простых вееров, сделанных для мужчин, с некоторыми освежающими эссенциями, которые можно было добавлять в воду для купания. И тут же перед ней возникли моменты, когда они купались вместе. Он крепко сжимал ее руки, обнимая за талию. Так много месяцев прошло с тех пор, как она чувствовала его объятие или испытывала экстаз в кольце его рук. Теперь она как будто высыхала изнутри, становясь только наполовину женщиной.
Прошло еще восемнадцать месяцев. Это был очень драматический период, потому что была предпринята безуспешная попытка освободить Доменико через крышу самого герцогского дворца. Никто не знал, как долго неизвестные заговорщики работали ночь за ночью, чтобы открыть путь вниз через свинцовую крышу, древесину и кирпичную кладку под ней и достичь его камеры. Он исчез бы без следа, если бы кусок кирпича не упал на дверь камеры, встревожив охранников в коридоре. Они ворвались в камеру, когда Доменико уже подняли вверх. Охранники схватили его за ноги и навалились на него. Вместе с Доменико упал один из его спасателей, сломав себе шею при ударе о пол, а его сообщники скрылись, убегая по крышам в темноте.
Личность мертвого человека так никогда и не была установлена — в его карманах и на нем самом не было ничего. Доменико был допрошен с пристрастием главным судебным следователем, но он напрочь отказался говорить, кто, как он думал, были его предполагаемые освободители, и он честно ответил, что человек, который умер, был ему незнаком. Так как этот следователь был более милосердным, чем его предшественники, Доменико не подвергли пытке, но он лишился некоторых привилегий, включая получение писем.
— Я также перевожу вас из «свинца», — заключил следователь, — к большей безопасности «Колодцев».
Это был ужасный удар для Доменико. Тюрьма на противоположной стороне канала от герцогского дворца получила свое имя от узких камер, недостатка вентиляции и сырости от каменных стен. Там он будет лишен даже солнечного света. Но самое главное — его лишат писем Мариетты и сообщений от Элизабетты, которая рисовала картинки для него еще до того, как научилась читать и писать.
Безысходное отчаяние овладело им, когда его вели из камеры в подземную тюрьму. Тем не менее он двигался легко — результат ежедневной многочасовой ходьбы по камере. Так он мог поддерживать себя в форме. Сводчатый проход открылся к каменным ступеням, ведущим к мосту, который был похож на узкий коридор, перекрывающий канал на некоторой глубине внизу. Стена на южной стороне имела два отверстия, украшенных узором из камня. В отверстия вливался чистый свежий воздух, который овевал его лицо. Он бросился к первому отверстию, чтобы прижать руки к каменной кладке и посмотреть на внешний мир, возможно, в последний раз. Гондола только что вышла из канала под горбатым Соломенным мостом, и в бассейне вдали он мог видеть много кораблей и тысячи голубых и зеленых оттенков в шелковой зыби воды. На дальней стороне бассейна находился остров Сан-Джорджио, где жемчужный купол церкви Палладио был обрамлен легкой дымкой. Он знал, что будет помнить этот вид до своего смертного дня.
— Довольно, — проговорил охранник.
С глубоким вздохом Доменико оторвал руки от каменной кладки. Иностранные гости города смотрели с нездоровым интересом на печально известный мост, который он медленно пересекал. Доменико бросил последний томительный взгляд через плечо во второе отверстие, и затем мрак тюрьмы поглотил его.
Когда Себастьяно сообщил новость Мариетте, она стала мертвенно-бледной и опустилась на стул с поникшей головой.
— Будет ли когда-нибудь конец этому жестокому наказанию невиновного человека?
Он сел на стул рядом с ней.
— Я сожалею, что не могу принести тебе известия, на которые надеялся.
Мариетта подняла на него глаза, полные слез.
— Ты был среди тех, кто пытался освободить его! Я всегда буду ценить то, что ты попытался сделать. В том, что все пошло так катастрофически плохо, нет никакой вашей вины. Точно так же ты не мог предвидеть исхода.
— Когда ты впервые заговорила со мной о возможном побеге, я не дал тебе никакой надежды, потому что не хотел, чтобы ты переживала, если ничего не получится. Но теперь с большим сожалением должен сказать тебе, что больше ничего нельзя предпринять. Дальнейшие попытки не стоит даже рассматривать. Тюрьма слишком хорошо охраняется, и охранники с настоящего времени будут настороже.
Она была безутешна.
Пришлось сказать Элизабетте, что она больше не может посылать свои рисунки и письма Доменико. В первые дни его заключения она спрашивала о нем, не понимая, почему папа неожиданно исчез из ее жизни. Но постепенно она свыклась с его отсутствием. В салоне квартиры был его портрет, который Мариетта с боем забрала из палаццо Торриси, поэтому Элизабетта не забывала, как он выглядел.
— Наш папа на время уехал от нас, — объяснила Мариетта. — Мы должны ждать, пока он снова сможет получать наши письма.
— Он покинул Венецию? — спросила озадаченная Элизабетта.
Сначала она не могла понять, почему ее отец должен жить наверху во Дворце дожа и не может приходить повидаться с ними. Позже ей объяснили, что он вынужден находиться там, пока не прояснится одно важное дело. Молодая помощница в магазине масок однажды зло проговорила, что он сидит за предательство в тюрьме. Но девушку немедленно уволили, а Элизабетту убедили, что ее отец не сделал ничего дурного.
— Нет, он не уехал из города, — ответила Мариетта, — но он переведен в другое здание, где нам труднее поддерживать с ним контакт.
— Я буду продолжать рисовать картины для папы, мама. Он может получить их, когда снова вернется домой.
Мариетта прижала ребенка к себе.
Филиппо ревел от смеха, когда услышал о новом несчастье, постигшем его старого врага. Ему и Виталио сказали об этом на мосту Риалто, где все местные вести летали между магазинами и вдоль аллей. Они сразу же отправились в праздничный тур по винным погребам в городе, и уже было поздно, когда они, шатаясь, пришли обратно в палаццо Селано, подобрав Элвайза по пути. Елена только что вернулась с концерта Пиеты, и Филиппо пьяно рассказал ей новости.
— Что за стадо неумелых дураков было у Торриси, чтобы помочь ему! Ты когда-нибудь слышала о таких? Теперь он зачахнет от болезни легких в «Колодцах» и быстрее умрет. Иди и подними тост за тех, кто пресек его побег в зародыше!
Он грубо схватил ее за руку и толкнул на стул за столом, где уже развалились его братья, графины и бокалы были поставлены перед ними торопливыми слугами.
Елена, которая слышала о Доменико во время перерыва на концерте, чувствовала себя очень плохо и смотрела на братьев с отвращением.
— Выпей! — Филиппо наполнил ее бокал. Когда она не проявила особой прыти, чтобы его взять, он сам приставил его к ее губам, проливая содержимое в ложбинку между ее грудей и пачкая лиф ее платья. — Вот! Ты должна пить больше вина! — Его пылающее покрасневшее лицо почти прижималось к ее щеке. — Это может сделать тебя плодовитой!
Он никогда не упускал возможности подразнить ее. На публике он постоянно хвалил отпрысков других людей, хотя на самом деле не любил детей. Он возмутительно флиртовал с любой беременной женщиной, прославляя ее расцвет, красоту и сладостную обязанность, которую она выполняла для своего счастливого мужа. Как и Марко, он привлекал многих женщин, а мужчинам нравилась его беззаботная щедрость и добродушие, которые он проявлял, когда ему это было нужно, но Елена видела его насквозь.
Она смогла выпить еще вина, чтобы доставить ему удовольствие, а затем его внимание переметнулось от нее к Элвайзу, который, послав за лютней, начал петь непристойную песню. В трезвом виде Элвайз играл и пел хорошо; но даже в его теперешнем состоянии его голос зазвучал стройно, когда глубокий баритон Филиппо охотно присоединился к нему. Виталио вскоре последовал за дуэтом. Елена воспользовалась случаем, чтобы ускользнуть из-за стола в свою собственную комнату наверху. Ее личная служанка ждала ее, но она не воскликнула при виде запятнанного вином платья. Лучше это, чем синяки на лице и теле синьоры.
Хотя сначала Елена решительно придерживалась своей клятвы не видеть Элизабетту и не говорить о ней, это оказалось невозможно выполнить. Элизабетта прибегала в магазин, когда Елена, случалось, заходила туда, или играла с детьми Адрианны, когда Елена приходила с визитом. Несмотря на данное себе обещание, Елена все с большим нетерпением ждала возможности увидеть свою дочь, называя себя ее тетей.