– Ну, значит, тебе придется туда вернуться. Сегодня вечером. Папа с Тубалом отправят сундук с дукатами Антонио. Ты поедешь с ними и доставишь мою записку Лоренцо. И дождешься ответа.
– Сделаю, – ответил я, склонив голову. И ведь сделаю. А оттуда – к себе на старые квартиры, узнать о судьбе Пижона и Харчка. Не могу даже вообразить, как этот здоровый пентюх обходится без меня целый месяц. Правда, у него при себе ничего особо ценного, кроме габаритов и сверхъестественного дара передразнивать, но судьба к тупицам не благоволит, и я беспокоился, как он без всякой защиты бродит по городу, где улицы залиты водой. Плавает он, как камень.
– Скажи-ка мне, – рек я, – а что тебе известно об этой услуге, которую Антонио оказывает другу своему Бассанио? Ту, что потребует от него рисковать собственной жизнью за ссуду? Что-нибудь знаешь?
– О да, Лоренцо мне рассказывал. Похвалялся перед друзьями своими, мол, до того умен, что даму сердца свою окрутил, не рискуя состоянием, как Бассанио. Ты знаешь про состязание за руку Порции и стряпчих?
– Состязание?
Она объяснила мне причудливую лотерею, призом которой Брабанцио назначил свою младшую дочь: три ларца, запечатанные воском, за ними присматривают законники, а три тысячи дукатов – это цена всего-навсего шанса попросить руки этой дамы. Ох, Отелло, ну и разозлил же ты Брабанцио, женившись на Дездемоне. Я-то думал, что убийство меня – предел ненависти Брабанцио к Отелло, но он, очевидно, даже из могилы тянул свои лапы и мучил младшую дочь в наказание старшей.
Шайлок не ведал обстоятельств, предшествовавших тому, что Брабанцио сожрали крысы. Быть может, сердце надорвалось, когда уносил свое ведро раствора. Вопль в ту ночь – там хоть какая-то надежда, что последняя его мысль была обо мне. Теперь же ужас мой обуздан, и вопль его и впрямь казался мне слаще музыки, хотя Брабанцио мог бы орать и подольше. Но если ненависть сенатора прольется на Антонио сейчас – что ж, Судьбы, похоже, оказывают дураку услугу…
Греки верят, что Судьбы – это три сестры: одна – Порядок, она прядет поступательную нить жизни от начала; вторая – Ирония, она путает нить сообразно со своими странными представлениями о равновесии, вроде справедливости – только вусмерть пьяной и с весами, которые выкинули на улицу, поэтому они не сбалансированы; и третья, Неизбежность, – она просто сидит в углу, все примечает и критикует двух первых за то, что они бесстыжие шалавы, и потом чик – и перерезает нить, отчего все злятся, мол, нашла время. Мне кажется, проворный шут, обладающий смекалкой и страстно чем-то неудовлетворенный, с двумя сестрами сразу бы сладил, а там и третья подтянется – и тоже выполнит свою миссию касаемо его врагов. А уж я-то найду, как мне стать Судьбы орудьем.
– Ты о чем это? – спросила Джессика.
– А? – Я не понял, что она по-прежнему тут.
– Что-то нес про то, как завалить каких-то там сестер суровой мудью?
– Я это вслух сказал?
Она кивнула.
– Слушай, а чего ты здесь таишься, аки тать в нощи?
– Я сижу у собственного кухонного стола. Средь бела дня. Окно открыто. Смотри, вон море видно.
– Прекрасно, я просто громко размышлял. Если б тебе доводилось хоть раз мыслить, ты бы сама все поняла, извинилась и ушла.
– Я сделаю так, что ты окажешься у Антонио, Карман, и вот там ты станешь любой частью тела, какой пожелаешь. – Она хихикнула.
ХОР:
И так вот обозленный незамысловатый дурак понял, что это не очень смешно, когда монолог, на который натыкаешься, зайдя случайно, – твой собственный.
– Ради всего святого, заткнись нахуй!
– Я никуда не заходила. Я тут все время сижу.
– Тогда задерни шторы. Может, он уйдет.
ХОР:
И так вот вышло, что шторы на кухне Шайлока задернулись, и многое случиться может в доме, что останется не замеченным никем особо важным.
По настоянию Джессики Шайлок отправил меня в дом Тубала за час до заката, и там меня встретили два громадных бугая-иудея, одетые в одинаковые кафтаны и такие же желтые шляпы, как у меня. Звали их Хам и Яфет, и евреев крупнее я точно ни разу в жизни не видал.
– Хам, говоришь? И ведь не скажешь, что у наших нет чувства юмора, а? Это от слова «хамон»? Удивительно, что брата твоего не звать Бекон или там Зельц. Ха! – Иногда я развлекаю себя сам.
– Нас назвали в честь сынов Ноя, – промолвил Тот-Который-Должен-Быть-Беконом.
– Разумеется, – подхватил я. – А я о чем? Два таких мясистых парняги, как вы, – и в городе, где со всех сторон вода. Вылитые сыны Ноя.
Они были молоды, бороды только-только, судя по всему, прорезались, поэтому вздор мой они проглотили без дальнейших вопросов. Потому-то мы и отправляем нашу молодежь на войну: прыщавые юнцы, объятые страстью, но лишенные цели, дорубятся до самых скользких разновидностей херни. Из Хама и Яфета в мясорубке войны выйдет отличный фарш. Пока же они сойдут как охранники для золота.
Тубал направил нас к пристани перед своим домом, где ждала широкая бимсом лодка с гребцами на носу и корме. Он был все в том же темном кафтане, но желтую скуфейку свою снял, и на голове его могуче бушевали черные и седые курчавые волосы; прерывала это взрывное буйство лишь сияющая белая проплешинка в середине, точно во тьме глубокой шахты пряталась черепашка-альбинос.
– Эта лодка вас доставит к причалу у дома Антонио, который выходит на Лидо, поэтому в городские каналы заходить вам не придется. Ты, Ланселот, – Шайлок говорит, ты видел людей Антонио. Пускай лодочники пристают, только когда ты их узнаешь и убедишься, что они готовы принять золото. Соскочишь на пристань и удостоверишься, что путь свободен до самой лестницы к Антонио и что сам он дома. Лишь после этого Хам и Яфет выйдут из лодки и внесут сундук в квартиру Антонио. Передашь золото лично Антонио и предложишь задержаться, пока не пересчитает. Затем убедись, что он пометил расписку в получении, и только потом возвращайся. Расписка должна быть подписана, иначе закон не признает сделки.
Тубал вручил Хаму свернутый пергамент, а тот засунул его себе в кафтан.
– Езжайте, езжайте уже, – сказал Тубал. – Вас ждут.
Хам и Яфет с трудом определили тяжелый сундук в лодку, и та немедленно просела под весом золота и двух громадных евреищ.
Перевозчик погреб нас к востоку, вдоль наружного берега, вокруг острова Сан-Джорджо-Маджори (точки над «i» длинного острова Ла Джудекка) и на другую сторону, к устью Большого канала, где даже в сумерках лодки копошились стаей бестолковых уток, дерущихся за корки хлеба, что им бросают. Вода лагуны стала серебристой от заходящего солнца, и вглубь уже было не заглянуть, но какая-то мелкая рыбка выскочила на воздух ярдах в пятидесяти у нас справа по борту, и я успел заметить волну от чего-то очень крупного, что гналось за нею под водой, параллельным с нами курсом, к Арсеналу.
– Тунец, – сказал Хам, перехватив мой взгляд и, вероятно, заподозрив в нем тревогу. – Они заходят иногда в лагуну по вечерам. А может, и дельфин. – Он улыбнулся и хлопнул меня по плечу – утешил. Я ответил ему улыбкой.
Я не считал это ни тунцом, ни дельфином.
– Расслабься, Ланселот, – сказал Яфет. – Угроза нашему заданию не с моря придет, а от таких акул, что ходят по суше, и мы к ним готовы. – Он отвел в сторону полу своего кафтана, и я увидел тяжелую дубовую дубинку, прицепленную к его поясу. Посмотрел на брата его – тот ухмыльнулся, засветив подобный же инструмент.
Я пожал плечами.
– А, скажем, что скажете, просто смеху ради – не дадим-ка мы Антонио золота, а вы вдвоем его удивите, отоварите дубинками в кровавую кашу, может, и кого из приспешников заодно. А потом мы золото отвезем назад к Тубалу, выпьем и хорошенько просмеемся, а?
Ну в самом деле, что проку от парочки огромных евреищ с дубинками, если ими не перемолоть своих врагов в кровавый фарш? Признаю, это будет не то медленное ироничное воздаяние, на которое надеялся Шайлок, но я подумал, что от разочарования своего он отойдет быстро – и лучше справится с гораздо более неприятным сюрпризом, который его поджидает.
– Это будет неправильно, – ответил Яфет.
– Неправильновато, – поправил его я, изображая рукою, как перевешивает одна чаша весов. – Не в камне ж оно высечено, а?
– Вообще-то… – начал Хам.
– Ой, ладно – с вами как в ковчеге плавать, набитом ебаными стряпчими. Хорошо, хорошо, доставим это клятое золото и оставим Антонио неотоваренным.
Перед домом Антонио нас поджидали четверо. Лодочники ткнулись в причал носом, чтобы я соскочил, и тут же оттолкнулись, как и было велено. Я уже приноровился скакать на котурнах, и лишь тот, кто ко мне бы присматривался, мог бы заметить легчайшую ненатуральность моей походки – я все-таки ходил не так проворно, как мог бы на своих нежных ногах. Четверке я кивнул: троих я узнал по Риальто, Грациано был из них самым высоким. Симпатичный – Бассанио, тот, кому предназначалось золото. А двое других – парняги поприземистей, покруглей, запросто могли б оказаться одним человеком, если не братьями-близнецами, и хотя днем одного я уже видел – нипочем бы не сказал, какого именно.
– Лоренцо? – осведомился я у близстоявшего.
– Саларино, – ответил тот.
– Тогда вы Лоренцо? – спросил я у другого.
– Саланио, – ответил другой.
Я перевел взгляд с одного на другого.
– Смеетесь, да?
– Я же сказал тебе, жид, – промолвил Грациано. – С Лоренцо мы встретимся попозже.
– А, ну да, – сказал я. – Я должен проверить, нет ли на лестнице других мерзавцев, а потом вернусь и подам сигнал.
– Верхний этаж. – Грациано ухмыльнулся и показал на подъезд ближайшего здания.
Я ускакал.
– Эй, а кого он имел в виду под другими мерзавцами? – спросил Саланио, хотя, может, и тот, другой, когда я уже входил в дом.
Три этажа я проскочил на счет раз-два, но деревянные котурны так грохотали, что я переместился к краю ступеней и стал посильнее налегать на перила, когда мне остался последний пролет. А потом я услышал голос.