– Ну да.
И впрямь умела.
Затягивая последний узелок на шве, она сказала:
– С проколами у тебя на боках у меня получится немного. Только промыть и забинтовать.
– Так и не стоит тогда утруждаться, – сказал я. – Вероятно, они всего-навсего заразят мне кровь безумьем, и я скончаюсь в муках.
– Они ведь похожи на те, что были у тебя на попе, когда я тебя нашла, верно?
– Тьфу на тебя, вовсе нет, с чего ты взяла, совсем спятила, что ли, – залепетал я, одновременно пытаясь сформулировать какое-нибудь достоверное объяснение следам когтей. Но, увы, я был спасен…
– Джессика! – раздался из-за двери голос Шайлока, и задвижка задребезжала.
– Тебе на этом свете все равно недолго, наверное, – прошептала мне Джессика, идя открывать дверь. Иглу она оставила болтаться у меня с ребер.
Шайлок вступил в комнату с напором и воодушевлением, слишком большим для человека его лет. С огромным прямо-таки напором и воодушевлением.
– Что? Что? Что? Что? Что? – произнес он, я честно полагаю, скорее с гневом, нежели с этим самым воодушевленьем.
– Чую, это будет вопрос, – сказал я.
– Ты! Ты! Ты! Ты! Ты! – произнес еврей, тряся пальцем у меня перед носом.
– А вот и ответ, – ответил я.
– Ты что? Что ты за тварь? Что за мерзкий мерзавец? Ешь с моего стола, спишь под моей крышей – и еще и крадешь у меня? Ты-ты-ты-ты…
– Ну, завелся.
– Филистимлянин! – Шайлок умолк, задрожал, а палец его паралитично корежило по-прежнему у меня перед лицом.
– Это хорошо? – осведомился я у Джессики, которая вернулась ко мне на лавку и завязывала последний стежок. Девушка покачала головой и вернулась к работе.
– Стало быть, нет, – подытожил я.
– Ты-ты-ты… Филистимляне – древние враги еврейского народа. Голиаф был филистимлянин!
– О, значит, они видны ростом? – сказал я. – Зашибись!
– Нет! Нечему тут «зашибаться». Голиаф был враг, бич народа еврейского, злонамеренный великан!
– Но наверняка же вы этого не знаете?
– Знаю. Это все знают. Так говорится в Книге Царств.
– А если он был парнем нормального размера, а Давид – героем более миниатюрным, ну вроде меня? Небольшой такой паренек – с огромным болтом, разумеется. – Я кивнул на ятую очевидность последнего утверждения.
– Не то слово, – поддакнула Джессика, кивая.
Шайлок перенаправил дергающийся обличительный палец на дочь.
– Ты таких слов у меня в доме не произносишь? Ты-ты-ты-ты…
– Беги играй, солнышко, похоже, с папой приключился удар второго лица.
– Я закончила, – сказала прелестная еврейка.
Шайлок снова повернулся ко мне.
– Что…
Я встал и вытянул руку к лицу Шайлока, чтобы он умолк.
– Я заподозрил измену в рядах Антонио, поэтому, зная, что верность они будут хранить лишь выгоде, взял дукат, дабы подкупить одного из его людей. Тот условился встретиться со мной в уединенном месте и сообщил, что Антонио намерен покуситься завтра ночью на вашу жизнь, когда вы придете к нему на ужин, дабы освободиться от своих перед вами обязательств. Едва он мне все это изложил, на меня бросились два человека Антонио с ножами, вне всяческих сомнений полагая, будто у меня с собой есть еще золото, но не только – с явным намерением, чтобы я не вернулся к вам с этими сведениями. И вот я пролил кровь за вас и ваше золото, Шайлок. – Я раскинул руки, чтобы он хорошенько рассмотрел ножевые раны, следы когтей на боках, синяки на спине и плечах, оставшиеся после того, как Вив швырнула меня о стену.
Ярость стекла с лица Шайлока вместе с оставшимся румянцем.
– Но вексель не отменится с моею смертью.
– Да, но он этого не знает. Плохо законы учил. Поэтому домой к нему вам надо идти с двумя громадными евреищами, Хамом и Яфетом. Пусть вам прислуживают. Поешьте с ним, а перед тем, как отправить служек восвояси, поделитесь с ним обстоятельствами сделки – измыслите какое-нибудь оголтелое наследие, что тянется дальше Джессики. Пусть знает, что убийством он ничего не добьется. Долговое обязательство Антонио перед вами – единственная причина, почему он пойдет на убийство. Он рискнет нарушить закон, только чтобы не сталкиваться с ними потом, когда вы потребуете обязательство выполнить.
– Но его люди же наверняка доложили ему, что ты ускользнул. Он не станет рассчитывать, что я попадусь в его капкан.
– Его люди больше ничего никому не расскажут. Не одни они носят в Венеции оружие вопреки закону. Я стащил у вас на кухне до жути острый рыбный нож – теперь вы его там не найдете. Скажем так: этот сюрприз – что я тоже вооружен – стал для них последним. Их больше не найдут. – Ложь была годная. Рыбный нож лежал на дне канала вместе с сапожками Джессики, куда я его сунул. Годная, годная ложь.
– Ты их убил?
– С лезвиями я выучился обращаться еще до того, как меня вымыло к вам на порог. Я разве не говорил, что ваша месть станет и моею?
Он взял меня за руку и похлопал по ней, затем пожал.
– Извиняюсь, Ланселот, – и за твою боль, и за то, что в тебе усомнился. Помяну тебя в молитвах – и в сердце своем, когда столкнусь с Антонио.
– Не сталкивайтесь с ним, друг мой, разоружите его. Антонио свое предательство замышляет с компанией пособников, как вы убедитесь. Разоружите их своим дыханьем, тем, что бесстрашны будете на вид средь них. Антонио знает, что вы проницательны и не станете подвергать себя и близких своих опасности, если обязательства его можно отменить взмахом клинка. Намекните, что обмыслили его намеренье и наплевали на него, зная, что и он слишком проницателен решить, будто ваша хватка окажется столь хлипка.
– Разоружу.
– Хорошо. Так, подписывая вексель, Антонио сообщил вам о диспозиции каждого своего судна, грузах, назначениях и расписании приходов, верно?
– Я знал все это прежде, чем он спросил. Это мое дело – знать о состоянии всех торговцев в Риальто. Я плачу солидные деньги грузчикам и морякам в порту за это знание.
– Тогда, прошу вас, запишите мне все, что вам известно о его судах и расписаньях их.
– Запишу. И что ты будешь делать с этим знаньем, добрый Ланселот?
– Верьте мне, – ответил я: вера – кратчайшая нить в плетенье врак, что я бы мог ему навешать. – Использую с толком. А теперь, добрый Шайлок, я ранен и утомлен. Мне нужно отдохнуть.
А в полночь – к Бельмонту.
– У них собаки? – спросил гондольер.
Мы скользили с ним по темной лагуне, нежные волны плескали в нос нашей лодки – будто псы лакали. Собаки? Не помнил я там никаких собак. Но, опять же, прибыв в Бельмонт в ночь моего убийства, я был сильно пьян.
Собаки?
Почто собаки?
Какие такие собаки?
Ятые ябливые брехливые слюнявые кусучие сучии собаки?
– Когда пристанем, сойдешь на берег, проверишь, все ли чисто, и если собак не будет, я высажусь.
– Нет, – ответил бесполезный изворотливый гондольер, упрямый и несгибаемый, как его весло.
– Прекрасно, тогда я сам высажу своих собак. – Но еще не договорив, у себя под скальпом я ощутил, как что-то дернулось, – и внутренним взором своим увидел, что нет, никаких псов на острове нет. Она была там, под масляными железными волнами, под гондолой – и она мне показывала, что собак нет.
Я перегнулся через борт и вперился в воду, стараясь разглядеть что-нибудь под чернильной поверхностью.
– Ну, и это помощь, конечно, Вив, но до истинного утешенья, мать его, тебе еще очень и очень далеко. Сообщение о том, что они вкусные, было лишним. – После чего я отпрянул от поручней, чтобы сирена ненароком не отхватила мне голову с плеч, как это было вчера ночью с двумя моими неприятелями. – Но все равно большое спасибо, любовь моя. – И я содрогнулся.
– Брешут, бля, – задумчиво произнес гондольер.
– Нет, собак там нету, – сказал я.
– Да я не про собак – я про пассажиров своих. На луну брешут, с рыбами беседуют, малахольные.
– Ладно, просто найди место, где пристать, и я сойду, – сказал я. – Вплавь до берега я не намерен.
На мне были черные шерстяные трико и черная льняная рубаха, которую Джессика выкроила мне из сундука Шайлока с обносками. Поверх я надел широкий пояс, стибренный из чулана самой госпожи. С пары ее ботинок из мягкой кожи я сшиб каблуки, и обувка подошла в самый раз – и по стенам карабкаться можно, и красться по каменным полам.
Еще мне удалось спроворить себе и тонкий разделочный нож, который я наточил до бритвенной остроты, чтобы среза́ть восковые печати, а вдобавок к нему – моток веревки и обитую тканью кошку, которую смастерил из багра, купленного у рыбака на деньги Джессики. В юности, пока меня не выбрали королевским шутом, я выступал в бродячем цирке, где главарь труппы, подлейшее бельгийское существо прозваньем Белетт, меня выучил – сперва срезать кошельки у публики, а затем лазить в окна: он оценил, что я достаточно проворен и могу взобраться по стене, скользнуть в дом сквозь слуховое окно и отпереть изнутри дверь моим собратьям по воровскому делу, ожидающим снаружи. Джессика водила знакомство с одним золотых дел мастером на острове, и тот был только рад одолжить ей несколько своих инструментов. Так у меня появились отмычки – такие тонкие, что можно справиться с любым замком. Запертая веранда, где стояли ларцы ухажеров, да и сами их замки трудностей представить не должны.
Я заставил гондольера дважды обойти вокруг островка и убедился, единственный сторож там – слуга на главной пристани. Потом лодочник отыскал узкую полоску песка – гондола едва смогла протиснуться к ней между камней.
– Подожди тут. Не знаю, сколько, но если забрезжит заря – отчаливай без меня.
– Ты же сам говорил – час.
– Колокола Святого Марка не звонят по ночам. Притворись, что это час.
– Ты здесь не Порцию имать, правда? – спросил тусклоумый гондольер.
Я выложил столбик монет на банку, где стоял лодочник.
– Половина твоего гонорара. Вторая будет, когда доставишь меня на Ла Джудекку.