жность! Доброе имя – выдумка, чаще всего ложная. Не с чего ему быть, не с чего пропадать. Ничего вы не потеряли, если сами себе этого не вдолбите[164].
– Нет, раны нет. Сказать вам правду, я помню множество всяких вещей, но ничего не помню ясно[165]. Я опечален тем, что ваш заместитель, добрый Родриго, убит, но сие деянье совершил не я. В этом я уверен. Но сам тот факт, что я не помню, – оскорбленье моего доброго командира. Я скорее попрошу, чтобы он презирал меня, чем обману такого отличного начальника, явившись таким легкомысленным, пьяным и бесстыдным офицером! Напиться и заболтать, как попугай, и затеять ссору, бушевать, ругаться и высокопарно разговаривать со своею собственною тенью…[166]
– Добрый Кассио, вы слишком уж суровый моралист. Грех случился с вами не ко времени, не к месту, не к условьям здешним, но раз уж, к сожалению моему великому, так вышло, то надо вам исправлять положение[167]. Родриго вы не убивали, так что полно, полно! Хорошее вино – славный, близкий друг, если им пользоваться разумно; не поносите его больше[168]. Подумаешь, побуйствовали ночь и все забыли. Ступайте к мавру, попросите – и он вас восстановит в должности.
– Ходил, просил, но он мне отказал.
– Так сходите еще раз. Жар гнева его уж наверняка остынет, подлинного убийцу Родриго найдут – Отелло примет вас. Кто скажет, что вы не защищали Родриго, когда на него напали? Вообще-то так возьмите и скажите. Мавр – истинный солдат, ему известно, что победа – не всегда награда за доблесть. Ступайте к нему.
– Он меня не примет.
– Понятно. – Яго почесал в бороде, словно бы раздумывая, и походил по комнате, затем вскинулся, будто его поразило всем значеньем крайне веского решенья. – Полноте, дорогой мой! Ведь есть же способы задобрить генерала. Сейчас он вас отставил, рассердясь, но это – наказание скорее по высшим соображениям, чем по недоброжелательству; совершенно так же, как если бы кто прибил свою безобидную собаку, чтобы устрашить грозного льва. Походатайствуйте перед ним, и он – ваш[169]. Вот что вам надо сделать. Настоящий генерал сейчас у нас генеральша[170]. Я в этом убежден, потому что он весь отдался созерцанию ее прелестей… Эта женщина так любезна, и у нее такой благословенный богом нрав, что она сочтет грехом не сделать больше того, о чем ее попросишь[171].
– Она меня знает – и всегда была ко мне добра.
– Так и ступайте к ней. Расскажите ей все без утайки, просите ее, и она вам поможет вернуться на должность… Молите ее наложить лубки на разлом между вами и мужем ее, и – готов поставить все свое против любой пустячной суммы – вы с ним еще сильнее сдружитесь, чем прежде[172]. Встретьтесь с нею наедине, подальше с глаз Отелло, дабы ваш случай она ему представила как бы без подсказок. Будьте честны и правдивы, прямы и сокрушенны, однакож украдчивы и осмотрительны – и мавр наверняка вас снова примет в свою паству.
Пока Яго излагал это, Кассио кивал.
– Вы даете мне добрый совет[173]. Советуете от искренней любви ко мне и честного доброжелательства[174], хотя только что потеряли близкого друга. Благодарю вас, добрый Яго.
– Пустяки, я сделал только что, что на моем месте сделал бы любой для доброго своего командира – как поступили б вы ради Отелло. Но мне пора к столяру – платить ему за домовину к похоронам несчастного Родриго. Прощайте!
– Покойной ночи, честный Яго[175].
ХОР:
И Яго в ночь ушел, а меж ушей его скрежетали шестерни предательства, механизмы сатанинской машины со сломанными тормозами, с испорченным двигателем, работающим абы как…
– Ну, кто теперь сказать посмеет, что я играю роль злодея? Совет мой искренний и честный, и очевидно должен он помочь вернуть назад расположенье мавра. Склонить совсем нетрудно Дездемону на помощь в честном предприятии любом: ведь по натуре так она щедра и людям помогать готова. При этом ею мавр порабощен, он так зависим от ее любви, что выполнит ее любую просьбу – вплоть до того, чтоб отказаться от крещенья. Итак, какой же я злодей, когда я Кассио направил у Дездемоны помощи искать? О, это богословье ада![176] Пойду схожу к жене, пусть и она спроворит успех Кассио. Я, что ли, злодей? Да у меня только что какой-то демон ночи украл ближайшего друга! Бедный безутешный Яго – злодей?
ХОР:
Ты сам сказал «злодей», не я. Я лишь стираю с внутреннего взора дымку простыми описательными штрихами, не более того.
– Коль ты меня злодеем честишь, сходил бы в темноту, бойкий Хор. Послушай, как у меня до сих пор кости дребезжат. О духи тьмы, когда чернейший грех из всех грехов вы совершить хотите[177], вы насылаете ту темную природу, что я своими грехами сотворил. И теперь они обрели плоть, и плоть эта обратилась против меня, забрав Родриго, – это она едва не разнесла дубовую дверь, чтоб до меня добраться. Если и дальше будешь звать меня злодеем, сходи пообщайся с той темной тварью, что рождена моею ненавистью и моим честолюбием.
ХОР:
Так ты считаешь – тварь ночная рождена твоим честолюбием? И это после того, как я только сконструировал совершенно чарующую метафору твоего рассудка, похожего на самоходную повозку? Не знаю, как насчет злодея, но полоумный ты совершенно определенно.
– Пойдем со мной во мрак, Хор. Не отставай. Утешай меня.
ХОР:
И так вот негодяй подумал наш, что скромный ваш рассказчик достаточно тупоголов, чтобы служить приманкой для той твари. Увы, как это часто бывает, Яго по всем намереньям своим, замыслам, а также исполненью их был полный, блядь, кретин, и оным отправился он искать прелестную Эмилию.
Шлюпка наша, казавшаяся такой просторной, когда гребли мы с Джессикой, вдруг стала утла и недостаточна, когда на веслах устроилась грузная туша Харчка. Не способствовало и то, что обалдуй не умел плавать и ежился от каждой волны. Я заставил его выгрести на несколько сот ярдов за волнолом, чтоб не привлекать внимания патруля, и мы расположились там, делая вид, что рыбачим, наверное, – то есть просто сидели и пялились на воду, ждали, когда что-нибудь нарушит нашу ятую скуку.
– Джессики годные штучки, ну? – произнес Харчок.
– Полчаса назад ты считал ее мальчишкой, а теперь она годная?
– Ты ее дрючил, Карман?
– Нет, я по-прежнему безутешен после Корделии, а Джессика все равно помолвлена, хоть с обещанием ее могут и подвести. Но нет, я ее не дрючил.
– Потому что Лоренцо на тебя рассердится?
– Нет, потому что я дал слово призраку Корделии.
– Я однажды дрючил призрака. Нормально было, пока я не испугался. Ты ее дрючил?
– Нет, я ее не дрючил. Я был мертвый. Ну, не совсем мертвый, но нездоров. Ранен. Предан, унижен, сильно надруган, несколько обуреваем черной меланхолией[178].
– Да, похоже, годна. А ты дрючил черный мел до колик?
– Нет, обормот, я не дрю… – И я вывалил на него всю свою историю – от того момента, когда отправился к Брабанцио, до замурования в подземелье и сенаторова признания в том, что это он убил мою Корделию, рассказал о страхе и своей покорности Вивиан, о том, сколько времени провел в темноте, и в живых меня держала только жажда мести да беспокойство о благополучии тупоумного великана. И хоть я понимал, что он не за всем успевает, я знал – он все запомнит, как с ним это бывало обычно, а мне нужно было ему это рассказать. И я рассказал – и о побеге из темницы, о том, как меня спасла и выходила Джессика. Рассказал о нашем сговоре отомстить за все несправедливости, о том, как переоделся евреем, хотя Харчок был знаком всего с одной еврейкой в жизни – Филлис Терр, хозяйкой ссудной кассы в Лондоне: она ему давала задувать свечки на меноре каждое Рождество – тем самым они отмечали рождение младенца Иисуса, – поэтому пришлось заодно пояснить, что евреи – это люди в желтых шляпах. Рассказал о нападении на Лоренцо и Саланио, о том, как Вив меня спасла и, несомненно, прикончила Родриго.
И когда я не умолкал уже час, и мы описали в шлюпке круг и вернулись ко входу в гавань Генуи, Харчок сказал:
– Потрясно, Карман! Ты дрючил русалку.
Отчего я немедленно пожалел, что оставил Кукана sans палки в ларце в Бельмонте, – им я мог бы отдубасить крупного обалдуя по голове и плечам за то, что упустил ятую суть. Подумал было, не пустить ли мне в ход мешок сокровищ Джессики – но тут под нашей лодкой проскользила черная тень.
– Ох нет, – сказал я.
Харчок проследил за моим взглядом за борт, посмотрел, как русалка с одного борта передвинулась к другому, отчего лодка опасно закачалась.
– Карман?.. – начал Харчок.
Я перегнулся через борт, стараясь не упустить ее из виду, а она выплыла из-под лодки ярдов на пятьдесят, развернулась и двинулась обратно к нам.
– Нет… – сказал я воде, стараясь отправить Вив команду картинкой у себя в уме. – Только не этот. Не ешь его.
– Карман, – сказал Харчок. Голос его уже звенел тремоло ужаса. Он привстал, и я схватил его за рубаху и вновь усадил на банку. – Карман?..
– Нет, этого не надо. Нет! – рявкнул я воде, напрягая все свои мысли, чтобы до твари дошло. – Это друг. Друг. – Понимает ли вообще ядовитое существо, что это значит? Но я почуял нечто вроде ответа, непонимание, смятение, быть может – вопрос, образ в ослепительной голубизне, которую я наблюдал во тьме и раньше.