– А вам-то с этого что?
– Ничего. Брат по оружью.
– Херня. Мне что с этого?
– Заменит все иное, что вы мне задолжали как супруга.
– На сколько?
– Месяц.
– Навсегда.
– Нечестно.
– Тогда ступайте нахуй.
– Ладно, навсегда.
– Пусть явится ко мне через час. Я проведу его на балкон к госпоже.
– Будет сделано. Прощайте, мерзкая мегера.
– До свиданья, муженек.
Солнце давно отвалилось от зенита, прошло много часов после того, как Джессика нас покинула – и вот наконец она возникла на молу и замахала красным шарфом, чтоб мы подгребли и забрали ее. Мы снова делали вид, что рыбачим в нескольких сотнях ярдах от берега, чтоб не приставали генуэзские патрули. Через плечо у нее был перекинут здоровенный мешок из-под муки, а волосы распущены длинными локонами.
– Где Пижон? – спросил я, не успела лодка ткнуться носом в берег.
– В мешке, ет мою шляпу.
В мешке и впрямь, казалось, происходит больше движенья и визга, чем обычно производится обезьянками созерцательного склада.
– Ну, в общем, маскировка твоя совершенно бесполезна без шляпы. Даже в пиратских сапогах и шикарной рубашке ясно, что ты не мальчик.
– В Генуе мне маскировка не нужна – тут всем лениво надристать, девушка я или нет. А кроме того, вопрос был в том, дать ему еть шляпу в мешке – или при этом иметь ее на голове. Ебля шляпы случилась бы при любом раскладе. Так мне показалось незаметнее.
– Да, у Пижона всегда был вкус к отменным дамским шляпкам.
– Пижон! – воскликнул Харчок. – Мой мелкий дружбан! Эгей, Пижон!
– То была моя шляпа, – заметил я. – Быть может, он просто вне себя от радости, учуяв мой дух.
– Он положительно ком счастья, – сказала Джессика, протягивая мне мешок, который по-прежнему дергался вполне ритмично. – Еще я принесла хлеба, сыра и вина, раз ты сказал, что сегодня заночуем на берегу. Поэтому, надеюсь, ты не будешь против, если Пижон от радости выйдет из себя на твой ужин. И уместно намечет на него резус-фекалий.
– Ну тогда забирайся на борт. Сядешь тут, со мной, чтоб уравновесить лодку.
Харчок медленно подгреб, пока Джессике не удалось схватиться за нос. Дергающийся мешок из-под муки она вручила мне, оттолкнула нас, запрыгнула в лодку и села на банку рядом со мной.
– Отсюда как бы сам собой напрашивается вопрос, – произнесла она, – о том, что это за хуй сидит у нас в шлюпке на корме?
– Соленые яйца Нептуна! Да у нас чужой в лодке! – вскричал я, после чего явил улыбку, коя повсеместно считается моей самой очаровательной и расслабляющей женские души. – Увы, я шучу. Это, моя прекрасная пиратка, сокамерник Харчка. Венецианец, как и ты. Джессика… – Я намеренно накладывал мазки погуще перед тем, как перейти к той части, в которой за него пришлось платить выкуп. – Позволь тебе представить выдающегося купца и путешественника Марко Поло.
Через час после ухода от Эмилии Яго прогуливался по крепостным стенам с Отелло под предлогом того, что нужно выяснить особенности конструкции укреплений, если ему придется занять место, опустевшее с опалой Кассио.
– А это кто там на балконе? – спросил вдруг он. Женщина и мужчина, она – спиной к ним, он – лицом.
– Похоже, Микеле Кассио, – ответил Отелло. – Распоряжусь, чтобы его убрали. В моих желаньях не было экивоков. Его освободили с гауптвахты лишь при условии, чтоб не попадался мне на глаза.
– Но господин мой, он послушный офицер, хоть и опозорен. Ибо вы требовали его отсутствия в вашем присутствии, а сие, как и его присутствие на месте гибели Родриго, всего лишь случайность. Смотрите, он там с вашею женой.
– Это не моя жена. У Дездемоны нет такого платья. Это Эмилия.
– Шлюха! – И Яго сплюнул с такой яростью, точно в рот ему залетела пчела.
– Прошу прощенья?
– Хотел сказать, что с моей женою Кассио незнаком, а это апартаменты вашей.
– Ну, похоже, теперь-то Эмилия его знает. Смотрите, как хихикает она и трогает его рукав. Положительно кокетливая горничная.
В виске Яго набухла вена – и запульсировала от напряженья всего его замысла.
– Эмилия лишь принимает капитана по порученью своей госпожи, я уверен, – сказал он. И подумал: «Подстилка! Падла! Потаскуха! Отвратнейшая волочиха за гульфиками».
– Должно быть, так и есть – вон и искра моей души, Дездемона.
«Наконец-то».
– Не думал я, что он знаком был с ней[181], – лишь пресмыкался перед нею на причале.
– Знаком. Он очень часто был связным меж нами, ходатаем моим[182]. Когда любовь наша в Венеции еще была тайной.
– А, она и впрямь его знает. Смотрите, дружеские объятья. Он целует воздух у ее щеки, как это водится за флорентийцами. Целует кончики пальцев, отдавая дань ее совершенству. А, он ее знает.
– Я же сказал – да, они знакомы.
– И у него наверняка веские причины искать нынче ее совета.
– Считаете, намеренья его не честны?
– Честны?
– Ну да, честны. Открыты, прямы. Честны. Не повторяйте за мною попугаем. Говорите начистоту, Яго.
– Повиноваться старшим, генерал, – долг воина, но оглашать догадки не входит и в обязанность раба[183]. А Кассио, я думаю, – он честен[184], но я вас прошу, – ведь, может быть, мой домысел порочен, а у меня несчастная привычка во всем искать дурное и напрасно подозревать других[185]. Однако все мужчины подвержены слабостям порой: Кассио утверждал, что он не пьет, – и он почти никогда и впрямь не пьет. А один раз оступился. Позволил себе. Может, и тут тот же случай.
– Чего случай, Яго? Клянусь, если я выясню, что вам что-то известно, и мне вы не сообщили, я скину вас вот с этой самой крепостной стены.
– Жена моя, Эмилия, – она сказала: Кассио пришел к ней и умолял, чтобы она вступилась за него пред Дездемоной или устроила им встречу наедине. В отношении Микеле Кассио я готов поклясться, что считаю его честным человеком[186], но у меня в крови: везде искать обман, и часто вину я вижу там, где вовсе нет ее[187].
– Но с ними Эмилия, как видите.
– Как скажете. Она была там, это правда. Мое усердье нередко видит грех, где нет его, и потому прошу я вашу мудрость, презрев мои убогие сужденья, им веры не давать и не смущаться случайным и неточным наблюденьем. Ни ваш покой, ни благо, ни мой опыт, ни честь моя, ни честность не дают открыть вам мысль мою[188]. Ни у мужчин, синьор мой, ни у женщин нет клада драгоценней доброй славы. Укравший мой кошель украл пустое: он был моим, теперь – его, раб тысяч; но добрую мою крадущий славу ворует то, чем сам богат не станет, но без чего я нищий[189].
– Кассио нашли в дымину пьяного. Он блевал на изувеченный труп вашего офицера, Яго, и совершенно не помнил, как все это произошло. Его доброй славе и так кирдык. Говорите.
– Ну, он же симпатичен, в нем есть некое гладкое обаянье, а супруга ваша, ну, молода – да и прекрасна, как и он…
– Прекрасен?
– Я не утверждаю, что намеренья его бесчестны, да и что супруга ваша подвержена его флорентийской смазливости, но лучше уж знать наверняка, разве нет? Так же лучше, правда? Послушайте ж, что я считаю долгом вам объявить, хоть ясных доказательств нет у меня: смотрите, генерал, за вашею женою хорошенько, внимательно следите вы за нею и Кассио; глаз не спускайте с них, ни ревностью себя не ослепляя, ни верою в их честность – не хотел бы я ни за что, чтоб добротой своей обманута была душа такая открытая и честная – за всем внимательно следите. Мне знакомы характеры венецианских жен[190]. Взять мою – какой солдат за много месяцев на полях сражений не испытывал подозрений? А главное, не надо углубляться в вопросы эти дальше, генерал. Все предоставьте времени[191]. Дабы не сокрушить такого нежного доверья обвиненьем. Однако глаз с них не спускайте.
– Добрый совет вы мне даете, Яго. Так и поступлю. Давайте же покончим с инспекцией, и я отправлюсь к ней. Пригляжусь.
– О, берегитесь ревности, синьор. То – чудище с зелеными глазами, глумящееся над своей добычей[192]. Но лучше знать уж, чем подозревать.
– Чудище? А![193] Вы так дьявольски плетете словеса, что они придают сил врагам, кои суть призраки воображенья, Яго. Давайте ж довершим инспекцию, и я пойду придушу это самое чудище с зелеными глазами единственным поцелуем моей милой Дездемоны. – С этими словами мавр взобрался на самую высокую стену и даже не оглянулся, следует ли за ним младший по званию.
– Да нет, не врагам, – прошептал Яго. Чего это Эмилия смеялась шуткам флорентийца? И с какой стати он шутил – разве не ведомо ему, что ему хана? Ну, не прямо сейчас, так скоро.
Я раздумывал над дерзким налетом на тюрьму, с использованием множества обличий, обильным кровопролитием и резкой некоторого количества голов, но я мелок, и у меня с собой ни куклы моей, ни обезьянки, а вместо них – до офигения здоровый мешок золота, поэтому я решил подойти к вопросу об освобождении сокамерника Харчка сугубо практически. Посредством подкупа.
Насчет денег, кстати. Как выяснилось, большинство королевств никогда не доверяют ключей от сокровищниц королевским шутам не просто так. Причина здесь в том, конечно, что мы по природе своей и образованию – дураки, а потому деньги нам противопоказаны. Этот урок Джессика б нипочем не усвоила, если б не бухой пентюх, охранявший боковые ворота Генуэзской крепости, и не пылкий пиздодуй, его командир.